«Любая дорога, даже эта дорога в Энтепфул приведет тебя на край мира». Но край мира, когда мир кончился, совершив полный оборот, это тот же Энтепфул, из которого мы отправились в путь. В действительности, край мира, как и начало, это наше представление о мире. Это в нас пейзажи становятся пейзажами. Поэтому, если я их себе представляю, я их создаю; если я их создаю, они есть; если они есть, я вижу их так же, как и другие. Зачем путешествовать? В Мадриде, в Берлине, в Персии, в Китае, на обоих полюсах — где бы я находился, если не в себе самом и в виде и роде моих ощущений?
Жизнь есть то, что мы из нее делаем. Путешествия суть путешественники. То, что мы видим, это не то, что мы видим, а то, чем мы являемся.
452.
Единственным путешественником с настоящей душой, которого я знал, был парень из другой конторы, в которой я некогда работал служащим. Этот мальчуган собирал рекламные проспекты городов, стран и транспортных компаний; у него были карты — одни были вырваны из газет, другие он выпрашивал тут и там; у него были иллюстрации пейзажей, гравюры экзотических нарядов, изображения кораблей и пароходов, вырезанные из газет и журналов. Он заходил в туристические агентства от имени гипотетической конторы или, возможно, от имени какой-нибудь существующей конторы, вероятно, той самой, при которой состоял, и просил брошюры о путешествиях в Италию, брошюры о путешествиях в Индию, брошюры о том, как добраться из Португалии в Австралию.
Он был не просто самым большим и самым настоящим путешественником, которого я знал: он также был одним из самых счастливых людей, которых мне довелось встретить. Жаль, что я не знаю, что с ним стало, или, на самом деле, я лишь предполагаю, что мне должно было бы быть жаль; в действительности, мне не жаль, ведь сегодня, десять или больше лет спустя после того короткого промежутка времени, когда я его знавал, он, должно быть, стал взрослым, глупым, исполняющим свои обязанности, вероятно, женатым, чьей-нибудь социальной опорой — в общем, мертвецом в своей собственной жизни. Возможно даже, что он совершил путешествие телом, он, который так хорошо путешествовал душой.
Внезапно я вспоминаю: он точно знал, по каким железным дорогам можно было добраться из Парижа в Бухарест, по каким железным дорогам можно было объездить Англию, и своим неправильным произношением странных названий он внушал блистательную уверенность в величии своей души. Да, сегодня он, должно быть, существует как мертвец, но, быть может, однажды, в старости он вспомнит, насколько не только лучше, но и правдивее мечтать о Бордо, чем в Бордо высаживаться.
И тогда, быть может, у всего этого было бы какое-нибудь другое объяснение, а он всего лишь подражал кому-то. Или… Да, иногда, размышляя над омерзительной разницей между умом детей и тупостью взрослых, я полагаю, что в детстве нас сопровождает дух-хранитель, который одалживает нам свой астральный разум, и что затем, вероятно, с досадой, но повинуясь некоему высшему закону, он оставляет нас, как матери животных оставляют выросших детенышей, на откорм, который является нашей судьбой.
453.
С террасы этого кафе я с трепетом смотрю на жизнь. Я мало что вижу — суматоху — в ее сосредоточении на этой площади, такой отчетливой и моей. Вялость, словно начало попойки, раскрывает передо мной душу вещей. Вне меня, в шагах прохожих и в упорядоченном неистовстве движений течет очевидная и единодушная жизнь. В этот час чувства во мне застыли и все мне кажется чем-то иным: мои ощущения — ясным и запутанным заблуждением; я раскрываю крылья, но не двигаюсь, словно воображаемый кондор.
Я человек мыслей, но кто знает, не является ли на самом деле моим главным устремлением не переставать занимать это место за этим столиком в этом кафе?
Все напрасно, как перемешивание пепла, неясно, как мгновение, когда рассвет еще не начался.
А свет так безмятежно и совершенно освещает предметы, так золотит их улыбающейся и грустной реальностью! Все таинство мира снисходит к моим глазам и воплощается в заурядности и в улице.
О сколько тайн касаются нашей повседневности! Как на озаряемой светом поверхности этой сложной людской жизни Час, как неясная улыбка, поднимается к губам Тайны! Как современно все это звучит! И, по сути, так старинно, так тайно, так преисполнено не тем смыслом, что светит во всем этом!
454.
Чтение газет, всегда тягостное с эстетической точки зрения, часто бывает тягостным и с точки зрения нравственной даже для того, у кого мало нравственных забот.
Войны и революции — что-нибудь из этого всегда происходит, — когда читаешь об их последствиях, вызывают не ужас, а тоску. Душу угнетает не жестокость всех этих умерших и раненых, не самопожертвование всех тех, кто умирает сражаясь или гибнет не в бою, а глупость, которая жертвует жизнями и собственностью ради чего-то неисправимо бесполезного.
Все идеалы и все устремления суть несуразица людей, их повивальных бабок.
