Магазины, за исключением молочных лавок и кафе, еще не открылись, но в отдыхе нет онемения, как по воскресениям; это просто отдых. Светлая полоса предшествует самой себе в проясняющемся воздухе, и синева бледно окрашивается через рассеивающийся туман.
На улицах постепенно оживает движение, выделяется обособление пешеходов, а в немногих открытых высоких окнах тоже мелькают фигуры. Трамваи полувоздушно чертят свою желтую нумерованную борозду. И с каждой минутой улицы ощутимо становятся все менее пустынными.
Я плыву, внимая лишь чувствами, без мыслей и переживаний. Я проснулся рано и вышел на улицу без какого-либо плана. Я наблюдаю так, как если бы размышлял. Я вижу так, как если бы думал. И легкий туман переживаний нелепо поднимается во мне; мгла, что исчезает извне, как будто медленно просачивается в меня.
Я невольно чувствую, что задумался о своей жизни. Я этого не заметил, но так случилось. Я считал, что только видел и слышал и что на всем этом моем праздном пути я был лишь отражением внешних образов, белой ширмой, на которую реальность проецирует цвета и свет вместо теней. Но я был и чем-то большим, сам того не зная. Я был еще и душой, которая себя отрицает, и мое собственное абстрактное наблюдение было еще и отрицанием.
Хмурится воздух из-за отсутствия тумана, хмурится бледным светом, к которому словно примешался туман. Я вдруг замечаю, что шум стал намного сильнее, что стало намного больше людей вокруг. Походка прочих прохожих менее тороплива. Прерывая свое отсутствие и меньшую спешку других, появляется беглая походка торговок рыбой, покачивание булочников, кажущихся чудовищами с их корзинами, и разнообразная одинаковость продавщиц всего прочего различается только содержимым корзин, в которых цвета разнообразнее предметов. Молочники позвякивают, словно полыми и нелепыми ключами, неодинаковыми банками своего странствующего ремесла. Полицейские замерли на перекрестках, как будто изобличая от имени цивилизации невидимое движение наступления дня.
Как бы я хотел — в это мгновение я это чувствую — стать кем-то, кто может видеть это так, словно у него нет с этим никакой связи, кроме зрительной — наблюдать все так, как если бы я был взрослым путешественником, прибывшим сегодня на поверхность жизни! Не учиться с рождения задавать заданные смыслы всему, а иметь возможность отличать то выражение, которое есть у вещей, от того выражения, что им навязывается. Иметь возможность распознать в торговке рыбой ее человеческую реальность вне зависимости от того, что ее называют торговкой, и от того, что я знаю, что она существует и продает. Видеть полицейского так, как его видит Бог. Замечать во всем в первый раз, не в апокалиптическом смысле, как откровения Тайны, а непосредственно, как цветение Реальности.
Звучат удары колокола или больших часов — должно быть, их восемь, я их не считаю. Я пробуждаюсь из-за заурядности существования часов, этих препятствий, которые общественная жизнь накладывает на непрерывность времени, граничащего с абстрактным, соприкасающегося с неизвестным. Я пробуждаюсь и, глядя на все, уже полное жизни и привычного человечества, вижу, что туман, полностью исчезнувший с неба, за исключением того не совсем синего куска, что еще парит в синеве, по-настоящему проник мне в душу и, в то же время, проник в нутро всех вещей, через которое они контактируют с моей душой. Я потерял видение того, что видел. Я ослеп, оставшись зрячим. Я уже чувствую при помощи заурядности знания. Теперь это уже не Реальность: это просто жизнь.
…да, жизнь, которой я тоже принадлежу и которая тоже принадлежит мне; уже не Реальность, которая присуща только Богу или самой себе, которая не содержит ни тайны, ни истины, которая, будучи реальной или притворяясь таковой, где-то, должно быть, существует неизменно и свободна выбирать, быть ли ей временной, или вечной, абсолютным образом, идеей внешней души.
Я медленно направляю свои шаги, более быстрые, чем мне кажется, к двери, через которую я снова поднимусь домой. Но я не захожу; колеблюсь; иду дальше. Площадь Фигейра[52], зевая разноцветными лавками, закрывает мне горизонт их постоянными блуждающими клиентами. Я медленно, мертвецки иду вперед, и мое зрение уже не мое, оно уже ничто: это лишь зрение человеческого животного, которое невольно унаследовало греческую культуру, римский порядок, христианскую мораль и все прочие иллюзии, образующие ту цивилизацию, внутри которой я чувствую.
А где живые?
459.
Мне хотелось бы быть за городом, чтобы наслаждаться пребыванием в городе. Мне, тем не менее, нравится быть в городе, однако так я наслаждался бы вдвойне.
460.
Чем сильнее чувствительность и тоньше способность чувствовать, тем нелепее она дрожит и сотрясается от мелких вещей. Необходим недюжинный ум, чтобы испытывать тревогу в темный день. Человечество, будучи малочувствительным, не тревожится из-за погоды, потому что погода есть всегда; не замечает дождь, пока он не льет прямо на него.
