Нет империи, которая бы стоила того, чтобы ради нее разбить куклу ребенка. Нет идеала, который заслуживал бы того, чтобы ради него жертвовали оловянным поездом.
Разве есть какая-то полезная империя или плодотворный идеал? Все есть человечество, а человечество всегда одинаково — оно может измениться, но улучшить его нельзя, оно колеблется, но не идет вперед. Перед неумолимым течением вещей жизнь, которую мы получили неизвестно как и потеряем неизвестно когда, десять тысяч шахматных партий, коими является жизнь общества и борьба, тоска от бесполезного созерцания того, что никогда не осуществится ‹…› — что может сделать мудрец, кроме как попросить об отдыхе, о том, чтобы не думать о жизни, ведь довольно и необходимости жить, небольшого места под солнцем, и воздуха, и хотя бы мечты о том, что по другую сторону гор царит мир.
455.
Все те несчастные происшествия нашей жизни, в которой мы проявили себя смешными, гнусными или отсталыми, — будем их считать, в свете нашей внутренней безмятежности, неудобствами путешествия. Вольные или невольные путешественники в этом мире между ничем и ничем или между всем и всем, мы лишь пассажиры, которые не придают особого значения напастям пути, встряскам на ухабах. Я утешаю себя этим, не знаю, оттого ли, что я утешаю себя, или оттого, что в этом есть нечто, что меня утешает. Но притворное утешение становится для меня настоящим, если я о нем не думаю.
Да и, к тому же, есть так много утешений! Есть высокое голубое небо, чистое и безмятежное, по которому всегда плывут несовершенные облака. Есть легкий ветер, который колышет крепкие ветви деревьев за городом и колеблет развешенное белье на пятых или шестых этажах в городе. Есть жара или прохлада, если они есть, и всегда в глубине приходят воспоминания с их ностальгией или с их надеждой, и волшебная улыбка в окне небытия, то, чего мы желаем, стучит в дверь того, чем мы являемся, как бродяги, являющиеся Христом.
456.
Как давно я не пишу! За несколько дней я прожил столетия неуверенного отречения. Я застыл, словно пустынное озеро, среди пейзажей, которых нет.
Между тем, приятно текла разнообразная монотонность дней, никогда не одинаковая последовательность одинаковых часов, жизнь. Текла себе. Если бы я спал, она не текла бы иначе. Я застыл, как озеро, которого нет, среди пустынных пейзажей.
Часто бывает, что я себя не узнаю — это часто случается с теми, кто себя знает. Я наблюдаю за собой в разных масках, с которыми я живу. Из того, что меняется, я обладаю тем, что всегда одинаково, из того, что делается, — всем тем, что есть ничто.
Я снова вспоминаю, удалившись в себя, как если бы я путешествовал внутри, монотонность, все еще такую разную, того загородного дома… Там я провел детство, но я не смог бы сказать, если бы захотел, провел ли я его более или менее счастливо, по сравнению с тем, как провожу сегодня свою жизнь. Тот я, который жил там, был другим: это разные жизни, различные и не сравнимые друг с другом. Те же монотонности, которые на вид их объединяют, без сомнения, были другими внутри. Это были не две монотонности, а две жизни.
С какой целью я вновь это вспоминаю?
Усталость. Воспоминания — это отдых, потому что в них нет действия. Как часто, желая лучше отдохнуть, я вспоминаю то, чем никогда не был, и нет ни отчетливости, ни ностальгии в моих воспоминаниях о провинциях, где я жил так же, как те, кто в них обитает; доска к доске в паркете, колеблюсь с колебанием других в просторных залах, где я никогда не жил.
Я настолько превратился в свой собственный вымысел, что любое мое естественное чувство, едва появившись, становится чувством воображения — память становится мечтой, мечта — забвением, познание себя — прекращением размышлений о себе.
Я настолько снял с себя собственное бытие, что существовать значит одеваться. Я становлюсь собой, только когда облекаюсь в маску. И вокруг меня все неведомые закаты золотят, умирая, пейзажи, которые я никогда не увижу.
457.
Современность — это:
1) эволюция зеркал;
2) гардеробы.
Мы стали одетыми существами, телесно и душевно.
И, поскольку душа всегда соответствует телу, возникло духовное облачение. Наша душа стала по сути своей одетой, так же как мы — люди, тела — перешли в категорию одетых животных.
Дело не только в том, что наше облачение становится частью нас. Дело еще и в искусственности этого облачения и в его любопытном свойстве, состоящем в том, что у него нет почти никакой связи с элементами природного изящества тела и с его движениями.
Если бы меня попросили, чтобы я дал социальное объяснение своему душевному состоянию, то вместо ответа я бы молча указал на зеркало, на вешалку и на перо, обмакнутое в чернила.
458.
В легкой дымке полувесеннего утра просыпается осоловевшая Байша, и солнце рождается как будто медлительно. В воздухе пополам с холодом царит покойная радость, и жизнь под легким дуновением ветра, которого нет, неясно дрожит от уже минувшего холода — даже больше от воспоминания о холоде, чем от холода, больше от сравнения с грядущим летом, чем от нынешней погоды.
