Мокрый и вялый день пропитан теплой влажностью. Сидя один в конторе, я просматриваю свою жизнь, и то, что я в ней вижу, подобно дню, который меня гнетет и удручает. Я вижу себя ребенком, довольным безделицей, полным надежд подростком, мужчиной без радости и устремлений. И все это прошло в вялости и серости, как день, который заставляет меня это видеть или вспоминать.
Кто из нас, вернувшись на путь, с которого нельзя сойти, может сказать, что он шел по нему так, как должен был?
461.
Зная, как искусно могут меня терзать самые незначительные вещи, я намеренно избегаю соприкосновения с незначительными вещами. Как тот, кто, подобно мне, страдает, когда небо закрывает туча, может не страдать во мраке всегда пасмурного дня своей жизни?
Моя обособленность — это не поиск счастья, которого у меня не хватает сил достичь, или спокойствия, которое обретают лишь те, кто никогда его не терял… это поиск сна, угасания, маленького отречения.
Четыре стены моей утлой комнаты для меня являются одновременно камерой и расстоянием, кроватью и гробом. Мои самые счастливые часы — те, когда я ни о чем не думаю, ничего не хочу, даже не мечтаю, потерявшись в онемении странного растения, обыкновенного мха, растущего на поверхности жизни. Я наслаждаюсь без горечи нелепым осознанием того, что я — ничто, в котором предвкушаю смерть и угасание.
У меня никогда не было никого, кого я мог бы назвать Учителем. Ради меня не умер никакой Христос. Никакой Будда не указал мне путь. В вышине моих мечтаний никакой Аполлон или Афина не явились, чтобы озарить мою душу.
462.
Но исключение из целей и движений жизни, которое я себе навязал, разрыв моей связи с вещами, к которому я стремился, привели меня ровно к тому, от чего я старался убежать. Я не хотел чувствовать жизнь, касаться вещей, зная по опыту того, как реагирует мой характер на заражение миром, что ощущение жизни для меня всегда болезненно. Однако, избегая этой связи, я отстранился, а отстранившись, обострил мою и без того чрезмерную чувствительность. Однако полная отстраненность недостижима. Как бы мало я ни делал, я дышу; как бы мало я ни действовал, я двигаюсь. И так, сумев обострить мою чувствительность путем отстраненности, я добился того, что незначительные события, которые прежде на меня никак не повлияли бы, ранят меня, словно катастрофы. Я ошибся в выборе способа бегства. Я бежал по неудобному окольному пути в то же место, где находился, и к ужасу от жизни там присовокупилась усталость от пути.
Я никогда не рассматривал самоубийство как решение, потому что я ненавижу жизнь из любви к ней. Мне понадобилось время, чтобы убедить себя в этой прискорбной двусмысленности, в которой я живу с самим собой. Убедившись в ней, я испытал огорчение, которое всегда приходит ко мне, когда я в чем-то убеждаюсь, потому что убеждение во мне — это всегда утрата какой-либо иллюзии.
Я убил волю, анализируя ее. Кто вернул бы меня в детство, предшествующее анализу и даже предшествующее воле!
В моих парках — мертвый сон, сонливость прудов под солнцем в зените, когда жужжание насекомых постепенно нарастает и меня гнетет жизнь не как мука, а как физическая боль, которая должна закончиться.
Затерянные вдалеке дворцы, зачарованные леса, узкие аллеи вдали, мертвая красота каменных скамеек для тех, кто ушел — мертвая роскошь, увядшая красота, утраченная мишура. Мое забытое вожделение, как я хотел бы вновь обрести горечь, с которой мечтал о тебе!
463.
Наконец-то я обретаю покой. Все то, что было памятью и расточительством, стирается в моей душе, словно его там никогда и не было. Я остаюсь один, я спокоен. Мгновение, которое я проживаю, подобно тому мгновению, когда я обращусь в какую-нибудь религию. Однако ничто не влечет меня ввысь, как ничто и не удерживает меня внизу. Я чувствую себя свободным, как если бы я перестал существовать, сохранив осознание этого.
Обретаю покой, да, покой. Великое спокойствие, мягкое, как что-то бесполезное, опускается до самого дна моего существа. Прочитанные книги, исполненные обязанности, этапы и случайности жизни — все это стало для меня неясным полумраком, едва видимым ореолом, который окружает нечто спокойное, нечто мне не знакомое. Усилие, с которым я порой пытался предать забвению душу; мысль, с которой я порой пытался предать забвению действие — оба превращаются во мне в своего рода нежность без чувства, в заурядное и пустое сопереживание.
