Это не день медленен и нежен, пасмурен и плавен. Это не ветер несовершенен, не он кажется почти ничем и мало чем отличается от воздуха, который ощущается. Это не цвет неба, едва синего тут и там, безымянен. Нет. Нет, потому что я ничего не чувствую. Я смотрю невольно и без надежды. Я внимательно слежу за несуществующим спектаклем. Чувствую не душу, а только покой. Внешние вещи, отчетливые и застывшие, даже те, что двигаются, для меня то же, чем для Христа был мир, когда с высоты всего его искушал Сатана. Они — ничто, и я понимаю, почему Христос не поддался искушению. Они — ничто, и я не понимаю, как Сатана, постаревший от такой учености, мог думать, что этим он может искусить.
Теки легко, жизнь, которая не чувствуется, речка в подвижной тишине под забытыми деревьями! Теки плавно, душа, не знающая себя, шепот, которого не видно за большими упавшими ветвями! Теки бесплодно, без причины, сознание того, что сознания нет, смутный блеск вдали, среди просветов в листьях, который течет неизвестно откуда и куда! Теки, теки и дай мне забыть!
Неясное дуновение того, что я не осмеливаюсь прожить, вялый глоток того, что я не смог почувствовать, бесполезный шепот того, о чем я не захотел думать, ступай медленно, ступай лениво, ступай по вихрям, которые тебя ждут, и по склонам, которые перед тобой предстают, ступай к тени или к свету, брат мира, ступай к славе или к бездне, сын Хаоса и Ночи, всегда помня в каком-нибудь твоем уголке о том, что Боги пришли потом, и о том, что Боги тоже проходят.
464.
Кто прочтет предшествующие страницы этой книги, без сомнения, придет к мысли о том, что я — мечтатель. Если он к ней пришел, он обманывается. Чтобы быть мечтателем, мне не хватает денег.
Великие меланхолии, полная тоски грусть могут существовать лишь в обстановке удобства и умеренной роскоши. Поэтому у По Эгеус, проводящий долгие часы в болезненном сосредоточении, делает это в древнем наследственном замке, где за дверями большого зала, в котором покоится жизнь, невидимые мажордомы управляют домом и подают еду[53].
Великая мечта требует определенных социальных обстоятельств. Однажды, когда я, восхищенный ритмическим и грустным движением собственного письма, подумал о Шатобриане, я немедленно вспомнил, что я — не виконт и даже не бретонец. В другой раз, когда я решил, что испытываю сходство с Руссо в том смысле, о котором он говорил, я снова сразу понял, что у меня нет не только привилегии быть дворянином и владельцем замка, но и привилегии быть швейцарским бродягой.
Но, в конце концов, и на улице Золотильщиков есть вселенная. Здесь Бог тоже заботится о том, чтобы жизни хватало таинственности. И поэтому если мечты, которые мне удается извлечь из колес и досок, и бедны, как пейзаж с телегами и ящиками, то для меня они — то, что есть, и то, что у меня может быть.
Без сомнения, красивые закаты наступают и в других местах. Но даже на этом пятом этаже над городом можно думать о бесконечности. Бесконечность со складом внизу, разумеется, но на фоне звезд… Это то, что мне приходит в голову на исходе этого вечера, у высокого окна, вместе с неудовлетворенностью мещанина, коим я не являюсь, и с грустью поэта, коим я никогда не смогу быть.
465.
Когда приходит лето, я грустнею. Кажется, что яркость, пусть и резкая, летних часов должна ласкать того, кто не знает, кто он. Но нет, меня она не ласкает. Слишком велик контраст между внешней жизнью, что бьет ключом, и тем, что я чувствую и думаю, не умея ни чувствовать, ни думать — вечно незахороненный труп моих ощущений. У меня впечатление, будто я живу на этой бесформенной родине под названием вселенная при политической тирании, которая, хотя и не угнетает меня непосредственно, все же оскорбляет некий скрытый принцип моей души. И тогда на меня глухо и медленно опускается предвосхищение тоски от невозможного изгнания.
В основном я хочу спать. Не тем сном, который, как и всякий сон, даже болезненный, приносит физическую привилегию покоя. Не тем сном, который, заставляя забыть о жизни и, быть может, даруя мечты, приносит на подносе, с коим он добирается до нашей души, приятные подношения великого отречения. Нет: это такой сон, который не дает спать, который довлеет над веками, не смыкая их, который сочетает в одном выражении, отдающем глупостью и отвержением, ощущаемые соединения недоверчивых губ. Это один из тех снов, что бесполезно довлеют над телом во время великой бессонницы души.
