Только когда наступает ночь, мне так или иначе удается почувствовать не радость, а отдохновение, которое, по крайней мере по аналогии с другими отдохновениями, приносящими покой, чувствует себя довольным. Тогда сон проходит, беспорядок душевных сумерек, который принес этот сон, улетучивается, проясняется, почти освещается. На мгновение приходит надежда на нечто иное. Но эта надежда мимолетна. Затем приходит тоска без сна и надежды, тяжелое пробуждение того, кому не удалось поспать. И из окна моей комнаты я, несчастная душа, уставшая от тела, гляжу на множество звезд; множество звезд, пустота, ничто, но со множеством звезд…
466.
Человек не должен иметь возможности видеть собственное лицо. Это самое ужасное, что только может быть. Природа даровала ему возможность не видеть его, равно как и возможность не смотреть в собственные глаза.
Лишь в воде рек и озер он мог смотреть на свое лицо. И даже положение, которое ему приходилось для этого принимать, было символическим. Он должен был склоняться, опускаться, чтобы совершить позорное действие созерцания себя. Изобретатель зеркала отравил человеческую душу.
467.
Я слушал себя, пока читал свои стихи — которые в этот день я прочитал хорошо, потому что отвлекался, — и сказал себе с простотой естественного закона: «Ты, такой как есть и с другим лицом, был бы чрезвычайно обаятельным». Слово «лицо» больше, чем содержание, к которому оно отсылало, подняло меня на ноги, схватив за горло то мое «я», которого я не знаю. Я увидел зеркало моей комнаты, мое бедное лицо безбедного бродяги; и вдруг зеркало повернулось и призрак улицы Золотильщиков открылся предо мною, как нирвана почтальона.
Острота моих ощущений становится болезнью, которая мне чужда. Ею страдает другой, болезненной частью которого являюсь я, потому что мое чувствование зависит от большей способности чувствовать. Я словно особая ткань или даже клетка, над которой довлеет вся ответственность организма.
Если я думаю, то потому, что фантазирую; если мечтаю, то потому, что бодрствую. Все во мне путается со мной и не знает, как ему существовать.
468.
Когда мы постоянно живем в абстракции, будь то абстракция мышления или абстракция помысленного ощущения, очень скоро, вопреки самому нашему чувству или воле, становятся призрачными те предметы реальной жизни, которые мы, в согласии с самими собой, должны были бы ощущать более всего.
Каким бы близким — и настоящим — другом того или иного человека я ни был, знание о том, что он болен или что он умер, производит на меня лишь неясное, нечеткое, потухшее впечатление, которое мне стыдно испытывать. Лишь непосредственное созерцание случая, его пейзажа вызвало бы во мне переживания. Чем дольше живешь воображением, тем больше истрачивается сила воображения, особенно сила воображения реальности. Живя тем, чего нет и быть не может, мы в конце концов уже не можем мыслить о том, что может быть.
Сегодня мне сказали, что в больницу на операцию лег один мой старый друг, которого я давно не видел, но о котором я всегда искренне вспоминаю с чувством, которое мне представляется ностальгией. Единственное положительное и ясное ощущение, которое я испытал, — это то, как мне было бы неприятно, если бы пришлось его навестить, и ироническая альтернатива, заключавшаяся в том, что я бы не набрался терпения для посещения и затем в этом бы раскаивался.
Ничего больше… Я так долго сражался с тенями, что сам стал тенью — в том, что думаю, что чувствую, чем являюсь. Тогда в мою сущность проникает ностальгия нормального человека, коим я никогда не был. Но я чувствую это и только это. Я не испытываю жалости к другу, которого должны прооперировать. Я не испытываю жалости ко всем людям, которых должны прооперировать, ко всем тем, кто страдает и мучается в этом мире. Мне жаль лишь того, что я не умею быть тем, кто испытывает жалость.
И через мгновение я неизбежно думаю о чем-то другом вследствие неведомого мне импульса. И тогда во мне, словно в бреду, смешивается с тем, чего я не сумел почувствовать, с тем, чем я не смог быть, шум деревьев, звук воды, текущей в пруды, несуществующая усадьба… Я делаю усилие, чтобы чувствовать, но уже не знаю, как чувствовать. Я превратился в тень самого себя, которой я отдал свое существо. В отличие от Петера Шлемиля[54] из той немецкой сказки, я продал Дьяволу не свою тень, а свою сущность. Я страдаю оттого, что не страдаю, оттого, что не умею страдать. Я живу или притворяюсь, что живу? Сплю или бодрствую? Неясный свежий ветер, вытекающий из дневной жары, заставляет меня забыть обо всем. Мои веки приятно тяжелеют… Я чувствую, что это само солнце золотит поля, где меня нет и где я не хочу быть… Из городского шума вытекает великая тишина… Как она нежна! Но насколько, вероятно, она была бы нежнее, если бы я мог чувствовать!..
469.
