Само письмо утратило для меня свою прелесть. Заурядным стало не только само действие выражения переживаний, но и оттачивание фраз, которые я пишу так, как другой ест или пьет, более или менее внимательно, но полуотчужденно и незаинтересованно, полувнимательно, без энтузиазма и блеска.
470.
Говорить значит испытывать чрезмерное уважение к другим. Через рот умирают рыба и Оскар Уайльд.
471.
Когда мы сможем воспринимать этот мир как иллюзию и призрак, мы сможем воспринимать все, что с нами случается, как сон, как нечто притворное, появившееся, пока мы спали. И тогда в нас рождается неуловимое и глубокое безразличие ко всем невзгодам и бедствиям жизни. Умершие свернули за угол, и потому мы перестали их видеть; страдающие проходят перед нами — как кошмар, если мы ощущаем, как неприятная фантазия, если думаем. И наше собственное страдание будет лишь этим ничем. В этом мире мы спим на левом боку и слышим во сне угнетенное существование сердца.
Больше ничего… Немного солнца, немного бриза, деревья, вырисовывающиеся на горизонте, желание быть счастливым, грусть оттого, что дни проходят, всегда неясная наука и истина, которую вечно предстоит открыть… Больше ничего, больше ничего… Да, больше ничего…
472.
Достичь в мистическом состоянии лишь того, что в этом состоянии есть приятного, не достигая того, что в нем есть требовательного; восхищаться несуществующим богом, стать мистиком или эпоптом[55] без посвящения; проводить дни в размышлении о рае, в который не веришь, — все это приятно душе, если она знает, что значит не знать.
Высоко плывут надо мной, как тело, укутанное в тень, молчаливые облака; высоко плывут надо мной, как душа, заточенная в теле, неведомые истины… Высоко плывет все… И все плывет в вышине, как и внизу, без облака, которое оставляло бы нечто большее, чем дождь, или истины, которая оставляла бы нечто большее, чем боль… Да, все то, что высоко, плывет в вышине и плывет; все то, что привлекает, далеко находится и далеко проходит… Да, все влечет, все чуждо, и все проходит.
Какая мне разница, под солнцем или дождем, телесно или душевно, что и я пройду? Никакой разницы, за исключением надежды на то, что все есть ничто, а значит, и ничто есть все.
473.
В любом нормальном духе существует вера в Бога. В любом нормальном духе не существует веры в определенного бога. Это любое существо, существующее и недосягаемое, которое всем управляет; его личность, если она имеется, никто не может определить; его цели, если они имеются, никто не может постичь. Называя его Богом, мы говорим всё, ведь, поскольку у слова «Бог» нет какого-либо точного смысла, мы утверждаем его, ничего не говоря. Такие ярлыки, как «бесконечный», «вечный», «всесильный», «необычайно справедливый» или «добрый», которые мы иногда ему приклеиваем, отклеиваются сами по себе, как и все ненужные прилагательные, когда достаточно одного существительного. И Он, которому мы, вследствие его неопределенности, не можем приписывать атрибуты, является по этой самой причине абсолютным существительным.
Та же точность и та же неясность существуют и в том, что касается выживания души. Все мы знаем, что умираем; все мы чувствуем, что не умрем. Вовсе не желание и не надежда приносит нам в темноте прозрение, что смерть есть недоразумение: это умозаключение, произведенное нутром и отвергающее ‹…›
474.
Один день
Вместо обеда — потребность, которую я должен удовлетворять каждый день — я отправился смотреть на Тежу и стал бродить по улицам, даже не предполагая, что я счел полезным для души смотреть на него. И тем не менее…
Жить не стоит. Стоит лишь смотреть. Возможность смотреть не живя принесла бы счастье, но она невоплотима, как и обычно невоплотимо все то, о чем мы мечтаем. Экстаз, который не подразумевал бы жизни!..
Создать хотя бы новый пессимизм, новое отрицание, чтобы у нас была иллюзия, будто от нас остается что-то, пусть даже плохое!
475.
— Над чем вы смеетесь? — спросил меня беззлобно голос Морейры с той стороны двух полок над моим столом в конторе.
— Я едва не перепутал два имени… — и успокоил легкие разговором.
— А, — быстро сказал Морейра, и пыльный покой снова опустился на контору и на меня.
Господин виконт де Шатобриан сводит здесь счеты! Господин профессор Амиель здесь за действительно высоким столом! Господин граф Альфред де Виньи записывает долги Гранделлы[56]! Сенанкур на улице Золотильщиков!
Даже не Бурже, бедняга, читать которого так же трудно, как подниматься по лестнице там, где нет лифта… Я поворачиваюсь за парапетом, чтобы снова как следует увидеть мой бульвар Сен-Жермен, и именно в это мгновение напарник пахаря плюет на землю. И пока я думаю обо всем этом, и курю, и не связываю как следует одно с другим, смех в уме встречает дым и, спотыкаясь в горле, раздается робким приступом слышимого смеха.
476.
