Многим, должно быть, этот мой дневник, который я пишу для себя, покажется искусственным. Но для меня естественно быть искусственным. Чем я, в конце концов, должен заниматься, если не аккуратным записыванием этих духовных заметок? Впрочем, не так уж и аккуратно я их пишу. И даже собираю я их не шлифуя. Для меня естественно думать на этом моем изысканном языке.
Я — человек, для которого внешний мир представляет собой внутреннюю реальность. Я ощущаю это не метафизически, а обыкновенными чувствами, посредством которых мы воспринимаем реальность.
Наше вчерашнее легкомыслие сегодня оборачивается постоянной ностальгией, которая истачивает мою жизнь.
В этом часе есть монастыри. В уединении наступил вечер. В голубых глазах прудов последнее отчаяние отражает смерть солнца. Мы были такими значимыми в старинных парках; мы были так сладострастно вовлечены в присутствие статуй, в аллеи, постриженные на английский лад. Платья, кортики, парики, интриги и заигрывания настолько принадлежали сущности, из которой состоял наш дух! А кто эти мы? Всего лишь фонтан в опустевшем саду, окрыленная вода, которая поднимается все ниже в своей грустной попытке взлететь.
477.
…И ирисы на берегах далеких рек, холодные и торжественные, вечным вечером в глубине настоящих континентов.
Без чего-либо еще и притом настоящие.
478.
(lunar scene[57])
Нигде нет никакого пейзажа.
479.
Внизу, отстранившись от высоты, где я нахожусь в перепадах тени, спит под лунным светом весь ледяной город.
Отчаяние, тревога оттого, что я существую вблизи себя, выливается из меня, меня не одолевая, складывая мое существо из нежности, страха, боли и опустошенности.
Такой необъяснимый избыток нелепой печали, такая безутешная боль, такая сиротливая, такая метафизически моя ‹…›
480.
Перед моими глазами раскинулся неясный безмолвный город.
Дома выделяются из сжатой массы, а лунный свет с пятнами неопределенности замораживает своим перламутром мертвые встряски излишества. Есть крыши и тени, окна и Средневековье. Чему-либо вокруг неоткуда взяться. На том, что видно, покоится далекий отблеск. Над местом, откуда я смотрю, нависают черные ветви деревьев, и мое разуверившееся сердце спит за весь город. Лиссабон под светом луны и моя завтрашняя усталость!
Какая ночь! Тот, кто создал детали мира, позаботился о том, чтобы для меня не было лучшего состояния или мелодии, чем тот отдельный лунный момент, в который я не узнаю знакомого себя.
Ни ветер, ни люди не прерывают того, о чем я не думаю. Я ощущаю сон так же, как ощущаю жизнь. Лишь на вéках я словно чувствую нечто, что на них давит. Я слышу дыхание. Я сплю или бодрствую?
Свинец чувств мешает мне двигать ноги туда, где я живу. Ласка угасания, цветок, подаренный бесполезности, мое никогда не произносимое имя, мой непокой среди берегов, привилегия оставленных обязанностей и на последнем повороте знакомого парка — еще одно столетие, словно розарий.
481.
Я вошел к парикмахеру в обычном расположении духа, испытав удовольствие оттого, что мне легко заходить без стеснения в знакомые места. Моя чувствительность снова тревожит меня: я спокоен только там, где уже бывал.
Сев в кресло, я случайно спросил у помощника парикмахера, завязывавшего на моей шее холодное и чистое полотенце, как дела у его остроумного коллеги, который был старше него и обычно работал за креслом справа, но сейчас болел. Я спросил его, не испытывая потребности задать вопрос: меня к этому подтолкнуло пребывание в этом месте и Воспоминание. «Он вчера умер», — безучастно ответил голос, раздавшийся за моей спиной, пока его пальцы заканчивали подтыкать полотенце между моей шеей и воротником. Все мое беспричинное хорошее расположение духа мгновенно умерло, как и навеки исчезнувший парикмахер за соседним креслом. Мои мысли объял холод. Я ничего не сказал.
Ностальгия! Я испытываю ее даже по тому, что для меня было ничем, вследствие тоски по убегающему времени и недуга тайны жизни. Лица, которые я привык видеть на моих привычных улицах — если я перестаю их видеть, мне становится грустно; а ведь они для меня были ничем, разве что символом всей жизни.
Не представляющий интереса старик с грязными гамашами, которого я часто встречал в половину десятого утра? Хромой продавец лотерейных билетов, который понапрасну мне докучал? Круглый старикан, пожелтевший от табака, у дверей табачной лавки? Бледный хозяин табачной лавки? Что во всех них, которых я видел каждый день, есть такое, из-за чего они стали частью моей жизни? Завтра я опять погружусь в Серебряную улицу, в улицу Золотильщиков, в улицу Мануфактурщиков. Завтра я — чувствующая и думающая душа, вселенная, коей я для себя являюсь — да, завтра я тоже буду тем, кто перестал проходить по этим улицам, тем, о ком другие будут смутно вспоминать, говоря «что же с ним сталось?». И все то, что я делаю, все, что чувствую, все, чем живу, станет лишь прохожим, который исчез из уличной повседневности какого угодно города.
