В одной из заметок (см. раздел «Заметки и письма») Пессоа высказал мысль о том, чтобы отдельно издать большие фрагменты под названием «грандиозные», и упомянул в качестве одного из двух примеров фрагмент «Симфония беспокойной ночи», который не очень велик, несмотря на грандиозность его названия. В настоящем издании в этот раздел включены озаглавленные фрагменты, которые велики по размеру или по замыслу или же похожи на другие собранные здесь фрагменты.
Думая о том, что каждый шаг в моей жизни был соприкосновением с ужасом Нового и что каждый новый человек, с которым я знакомился, был новым живым фрагментом неизвестного, который я помещал на мой стол для ежедневного испуганного размышления, я решил воздержаться от всего, ни к чему не продвигаться, сократить действие до минимума, максимально избегать встреч как с людьми, так и с событиями, всемерно оттачивать воздержание и предаваться византийскому отречению. Настолько жизнь пугает и мучает меня.
Решиться, завершить что-либо, избавиться от сомнений и темноты — все это представляется мне катастрофами, вселенскими катаклизмами.
Я ощущаю жизнь как Апокалипсис и катаклизм. День за днем во мне растет неспособность даже обозначать жесты, представлять себя даже в ясных ситуациях реальности.
Присутствие других, к которому душа никогда не бывает готова, день за днем доставляет мне все больше боли и тревоги. Разговоры с другими вызывают у меня судороги. Если они проявляют ко мне интерес, я убегаю. Если они смотрят на меня, я содрогаюсь. Если ‹…›
Я постоянно нахожусь в обороне. Меня тяготит жизнь и другие люди. Я не могу смотреть прямо в глаза реальности. Даже солнце меня обескураживает и опустошает. Лишь ночью, когда я остаюсь наедине с собой, отстраненный, забытый, потерянный, лишенный связи с реальностью и пользой, я встречаюсь с собой и утешаю себя.
Мне холодно от жизни. Все в моей жизни — сырые пещеры и катакомбы без света. Я — великое поражение последнего войска, защищавшего последнюю империю. Я знаю, что нахожусь в конце древней могущественной цивилизации. Я одинок и покинут, я, привыкший повелевать остальными. У меня нет ни друга, ни вождя, у меня, которого всегда вели другие…
Что-то во мне вечно просит сочувствия — и оплакивает себя, словно умершего бога, без алтарей и почитания, когда на границах показался белый дым, обозначивший приход варваров, и жизнь пришла требовать у империи расплаты за то, как она поступила с радостью.
Меня всегда охватывает опасение, если говорят обо мне. Я во всем потерпел крах. Я не отважился даже подумать о том, чтобы стать чем-либо; подумать, что я этого захочу или просто буду мечтать об этом, потому что в самом мечтании я узнал о своей несочетаемости с жизнью, даже когда я пребываю в моем фантазерском состоянии обыкновенного мечтателя.
Никакое чувство не отрывает мою голову от подушки, в которую я зарываюсь, потому что не могу справиться с телом, с мыслью о том, что я живу, и даже с абсолютной мыслью о жизни.
Я не говорю на языке реальностей и среди жизненных вещей шатаюсь, словно больной, встающий в первый раз после долгого лежания. Лишь в постели я чувствую себя в нормальной жизни. Когда приходит лихорадка, она радует меня, как нечто естественное ‹…› в моем лежачем положении. Словно пламя на ветру, я трепещу и цепенею. Лишь в мертвом воздухе закрытых комнат я дышу нормальностью моей жизни.
От раковин на берегу морей у меня не остается никакой ностальгии. Я смирился с тем, что моя душа — монастырь, а я для себя — лишь осень среди сухих пустырей, где единственная живая жизнь — это отблеск некоего света, который тонет в путаной темноте прудов и в котором усилия и цвета не больше, чем великолепия фиалки-изгнания в завершающемся закате над горами.
