В сущности, нет никакого другого наслаждения, кроме анализа боли, никакого другого сладострастия, кроме жидкого и болезненного извивания ощущений, когда они крошатся и распадаются — легкие шаги в неясной тени, мягкие на слух, а мы даже не оборачиваемся, чтобы узнать, чьи они, неясные далекие песни, чьи слова мы не стараемся уловить, но в которых нас больше убаюкивает нерешительность того, что они скажут, и неопределенность места, откуда они проистекают; тонкие тайны бледных вод, заполняющих легкими далями пространства ‹…› и ночные ‹…›; колокольчики далеких телег — откуда они возвращаются? И что за радости там внутри, радости, которых тут не слышно, сонные в теплом оцепенении вечера, когда лето забывается в осени… Умерли садовые цветы и, завянув, стали другими цветами — более древними, более благородными, более подобающими тайне, тишине и заброшенности в мертвой желтизне. У пузырей в воде, всплывающих на поверхность прудов, свои причины для грез. Далекое кваканье лягушек! О умершее во мне поле! О минувший в грезах сельский пейзаж! О моя никчемная жизнь, похожая на поденщика, который, пока аромат лугов проникает ему в душу, словно туман, спит на обочинах дорог ясным и свежим глубоким сном, полным при этом понимания, что ничто не связано ни с чем, спит, как уставший кочевник, забытый в ночи под полными холодного сочувствия звездами.
Я слежу за течением своих грез, превращая образы в ступени для других образов, раскрывая, словно веер, случайные метафоры в больших картинах, предстающих перед внутренним зрением; я отвязываю от себя жизнь и бросаю ее, словно костюм, который жмет. Я скрываюсь среди деревьев вдали от дорог. Я теряюсь. И в некоторые медленно текущие мгновения мне удается забыть вкус к жизни, отпустить ‹…› представление о свете и бурлении и осознанно покончить — нелепо, посредством внешних ощущений — с империей скорбящих развалин, и вступление среди знамен и победного боя барабанов в последний большой город, где я не буду ничего оплакивать, не буду ничего желать и не буду просить себя самого существовать.
Мне причиняет боль поверхность вод в прудах, которые я создал в мечтах. Над лесными пейзажами я вижу бледность луны, и эта бледность — моя. А осень застывших небес, которые я помню и которые никогда не видел, — это моя усталость. Меня тяготит вся моя мертвая жизнь, все мои недостаточные грезы, все мое, что не было моим, в синеве моих внутренних небес, в трепетном течении моих рек в душе, в обширном и беспокойном покое злаков на равнинах, которые я вижу и не вижу.
Чашка кофе, табак, который мы курим и чей запах нас пронизывает, почти закрытые глаза в полутемной комнате… Я не хочу от жизни ничего, кроме моих грез и этого… Мало ли это? Не знаю. Знаю ли я вообще, что такое «мало» и что такое «много»?
Как мне хотелось бы быть другим там, снаружи, летним вечером… Открываю окно. Там, снаружи, все мягко, но терзает меня, как неясная боль, как смутное ощущение неудовольствия.
И еще кое-что терзает меня, рвет, раздирает всю душу. Ведь я в этот час, у этого окна, перед этими грустными и нежными вещами должен был быть эстетической, красивой фигурой, как фигура на картине — а я не эта фигура, я даже не это…
Час, который пройдет и забудется… Ночь, которая придет и, нарастая, покроет все и никогда не уйдет. Пусть эта душа навсегда станет моей могилой и пусть ‹…› если оно станет абсолютным впотьмах и я никогда больше не смогу жить без чувств и желаний.
Иногда, когда я подавлен и смирен, и сама моя способность грезить рассыпается и иссыхает, и моим единственным мечтанием может быть лишь мысль о моих мечтах, я пролистываю их, словно книгу, которую листаешь вновь и вновь, читая лишь те слова, что попадаются на глаза. Тогда я задаюсь вопросом, кто ты, фигура, пронизывающая все мои прежние неторопливые видения далеких пейзажей и старинных интерьеров и пышных церемониалов тишины. Во всех моих грезах ты либо появляешься мечтой, либо сопровождаешь меня, как ложная реальность. С тобой я посещаю края, которые, быть может, являются твоими грезами, земли, которые, быть может, являются твоими телами отсутствия и бесчеловечности, твоим сущностным телом, лишенным очертаний на фоне спокойной равнины, и горой с холодными чертами в саду потаенного дворца. Быть может, единственная моя греза — это ты, быть может, прильнув моим лицом к твоему, я прочту в твоих глазах эти недосягаемые пейзажи, эту ложную тоску, эти чувства, что живут в тени моей усталости и в пещерах моего непокоя. Кто знает, не являются ли пейзажи моих грез моим способом не мечтать о тебе? Я не знаю, кто ты, но уверен ли я в том, кто я? Знаю ли я, что значит грезить, чтобы знать, что стоит называть тебя моей мечтой? Знаю ли я, не являешься ли ты частью меня, кто знает, насколько сущностной и реальной? И знаю ли я, не являюсь ли я грезой, а ты — реальностью, я — твоей грезой, а не ты — моим Мечтанием?
