Кто знает, не создаю ли я тебя, грезя о тебе, настоящей, в другой реальности; если ты не будешь моей там, в другом, чистом мире, где мы будем любить друг друга без осязаемого тела, при помощи других объятий и других ключевых жестов обладания? Кто знает, не существовала ли ты уже и я тебя не создал и даже не увидел иным зрением, внутренним и чистым, в другом, совершенном мире? Кто знает, не были ли мои грезы о тебе простой встречей с тобой, не была ли моя любовь к тебе мыслью о тебе, не были ли мое презрение к плоти и мое отвращение к любви потаенной тревогой, с которой я ждал тебя, тебя не зная, и смутным стремлением, с которым я желал тебя, тебя не ведая?
Я даже не знаю, не любил ли я тебя уже в неясности, в которой ‹…› чьей грустью, возможно, является эта моя беспрерывная тоска. Возможно, ты — моя ностальгия, отсутствующее тело, присутствие Расстояния, женственная, быть может, вследствие каких-то иных причин. Я могу представлять тебя девственницей и матерью, потому что ты — не из этого мира. Ребенок, которого ты держишь на руках, никогда не был настолько младше, чтобы тебе пришлось его осквернить, держа в животе. Ты никогда не была другой, чем сейчас, а значит, как ты можешь не быть девственницей? Я могу любить тебя и обожать тебя, потому что моя любовь не обладает тобой, а мое обожание тебя не отталкивает.
Будь Вечным Днем, и пусть мои закаты будут лучами твоего солнца, обладаемыми в тебе.
Будь Невидимыми Сумерками, и пусть мои тревоги и непокой будут красками твоей нерешительности, тенью твоей неуверенности.
Будь Кромешной Ночью, стань Единственной Ночью, и пусть я буду теряться и забывать о себе в тебе, и пусть мои грезы будут светить, как звезды, в твоем отстраненном и отрицающем теле…
Пусть я буду складками твоего плаща, драгоценными камнями твоей тиары, иным золотом колец на твоих пальцах.
Я — пепел в твоем очаге, и разве имеет значение, что я — пыль? Я окно в твоей комнате, и разве имеет значение, что я — пространство? Я час на твоих водяных часах, и разве имеет значение, что я прохожу, если ради того, чтобы быть твоим, я останусь; что я умираю, если ради того, чтобы быть твоим, я не умру; что я тебя теряю, если потерять тебя значит тебя обрести?
Осуществительница абсурдов, Продолжательница бессвязных фраз. Пусть твое молчание укачает меня, пусть твоя ‹…› меня убаюкает, пусть само твое существо меня приголубит и смягчит и утешит, о геральдика Потустороннего, о властность Отсутствия; Дева-Матерь всякого молчания, Очаг для мерзнущих душ, Ангел-Хранитель для покинутых, человеческий и нереальный Пейзаж грустного и вечного Совершенства.
Ты — не женщина. Даже внутри меня ты не вызываешь ничего, что я могу ощущать как женское. Когда я говорю о тебе, слова называют тебя самкой, а выражения обозначают тебя женщиной. Поскольку я должен говорить с тобой нежно и с любовной грезой, слова находят звучание для этого, лишь обращаясь к тебе как к женщине.
Но в твоей смутной сущности ты — ничто. У тебя нет реальности, даже реальности исключительно твоей. Собственно, я тебя не вижу и даже не чувствую. Ты — словно чувство, которое является своим собственным предметом и полностью принадлежит своему сокровенному миру. Ты — всегда пейзаж, который я почти смог узреть, край платья, который я чуть было не увидел, пейзаж, потерянный в вечном Сейчас за поворотом дороги. Твои черты заключаются в том, чтобы быть ничем, а очертания твоего нереального тела рассыпают на отдельные жемчужины ожерелье мысли об очертании. Ты уже прошла, уже была, и я тебя уже любил — чувствовать твое присутствие значит чувствовать это.
Ты занимаешь промежутки между моими мыслями и зазоры в моих ощущениях. Поэтому я о тебе не думаю и тебя не чувствую, но мои мысли суть стрельчатые арки ощущения тебя, а мои чувства — готические колонны взывания к тебе.
Луна утраченных воспоминаний над отчетливо пустым черным пейзажем моего несовершенства, осознающего себя. Мое существо смутно ощущает тебя, как если бы оно было твоим поясом, ощущающим тебя. Я склоняюсь над твоим белым лицом, отраженным в ночных водах моего непокоя, в моем знании о том, что ты — луна на моем небе, создающая его, или странная подводная луна, притворно его показывающая, уж не знаю как.
Кто может создать Новый Взор, которым я смотрел бы на тебя, Новые Мысли и Чувства, которые должны были бы тебя помыслить и почувствовать!
Когда я желаю коснуться твоего плаща, мои выражения утомляются от протяженного усилия его движущихся рук и суровая болезненная усталость замерзает в моих словах. Поэтому, словно полет птицы, как будто приближающейся и никогда не подлетающей, кружит моя мысль вокруг того, что я хотел бы сказать о тебе, но материя моих фраз не умеет подражать сути либо звука твоих шагов, либо следа твоих взглядов, либо пустого и грустного цвета изгиба движений, которых ты никогда не совершала.
