О кто меня спасет от существования? Не смерти я хочу и не жизни, а того другого, что блестит на дне тревоги, словно алмаз в пещере, в которую нельзя спуститься. Это — вся тяжесть и вся тревога этой реальной и недосягаемой вселенной, этого неба, подобного штандарту неведомого войска, этих оттенков, что бледнеют в притворном воздухе, из которого воображаемая растущая луна выплывает в замершей электрической белизне, перекроенная в нечто далекое и бесчувственное.
Пустой труп высокого неба и закрытой души — это полное отсутствие настоящего Бога. Бесконечная тюрьма — потому что ты бесконечна, сбежать от тебя нельзя!
226.
С каким сладострастием ‹…› и с каким трансцендентным «я», гуляя иногда по улицам ночного города и взирая из глубины души на очертания зданий, на различия строений, на детали их архитектуры, на свет в некоторых окнах, на горшки с растениями на подоконниках, — так вот, созерцая все это, с каким интуитивным наслаждением я чувствовал, как к губам сознания поднимается искупительный крик: да ведь во всем этом нет ничего настоящего!
227.
Я предпочитаю прозу стихам как метод искусства по двум причинам, из которых одна — моя личная, заключающаяся в том, что у меня нет выбора, потому что я неспособен писать стихами. Зато вторая причина есть у всех, и я уверен, что она не является тенью или маской первой. Ее стоит разобрать, потому что она затрагивает сокровенную сущность всей ценности искусства.
Я считаю стихи чем-то промежуточным, переходом от музыки к прозе. Подобно музыке, стихи ограничены законами ритма, которые, хотя и не являются строгими законами правильного стихосложения, все же существуют в качестве защиты, принуждения, автоматических приспособлений подавления и наказания. В прозе мы изъясняемся свободно. Мы можем включить в нее музыкальные ритмы и при этом думать. Мы можем включить поэтические ритмы и при этом находиться вне их. Случайный ритм стиха не мешает прозе; случайный ритм прозы нарушает стих.
Проза вбирает в себя все искусство — отчасти потому, что в слове содержится весь мир, отчасти потому, что в свободном слове содержится вся возможность высказать и помыслить его. В прозе мы передаем все через перестановку: цвет и форму, которые живопись может передать лишь непосредственно, в них самих, без внутреннего измерения; ритм, который музыка может передать лишь непосредственно, в нем самом, без формального тела, без того второго тела, коим является идея; структуру, которую архитектор должен составлять из твердых, заданных, внешних элементов, а мы возводим в ритмы, в нерешительность, в текучесть и плавность; реальность, которую скульптор должен оставлять в мире, без облика и без пресуществления; поэзию наконец, в которой поэт, словно посвященный из тайного ордена, является рабом, пусть и добровольным, степени и ритуала.
Я считаю, что в идеальном цивилизованном мире не существовало бы иного искусства, кроме прозы. Мы бы оставили закаты самим закатам, заботясь в искусстве лишь о том, чтобы понять их словесно, перенося их таким образом во внятную музыку сердца. Мы бы не ваяли тела, которые, при взгляде на них и при прикосновении к ним, сохраняли бы свою подвижную рельефность и мягкую теплоту. Мы бы строили дома лишь для того, чтобы жить в них, ведь, в конце концов, для этого они и существуют. Поэзия осталась бы уделом детей для того, чтобы приблизиться к будущей прозе; ведь очевидно, что поэзия есть нечто детское, мнемоническое, вспомогательное и начальное.
Даже менее значимые искусства или те, которые мы можем так назвать, отражаются, шепча, в прозе. Есть проза, которая танцует, поет, декламирует саму себя. Есть словесные ритмы, которые танцуются, в которых мысль извилисто обнажается, преисполненная просвечивающей и совершенной чувственности. И в прозе есть также судорожные тонкости, в которых великий актер, Слово, ритмически преображает в свою телесную сущность неосязаемую тайну вселенной.
228.
Все взаимопроникает. Чтение классиков, которые не говорят о закатах, объяснило мне многие закаты во всех их цветах. Есть взаимосвязь между синтаксической грамотностью, в которой выражается ценность существ, звуков и форм, и способностью понимать, когда синева неба на самом деле зеленая и какая часть желтого присутствует в зеленой синеве неба.
По сути это одно и то же — способность различать и мудрствовать. Без синтаксиса не бывает длительных эмоций. Бессмертие есть производная грамматиков.
229.
Читать значит грезить чужими руками. Читать плохо и вслух значит освобождаться от руки, которая нас ведет. Поверхностность эрудиции — лучший способ читать хорошо и быть глубоким человеком.
Как гнусна и ничтожна жизнь! Заметь, что для того, чтобы она была гнусной и ничтожной, достаточно, чтобы ты ее не любил, чтобы она была тебе дана, чтобы ничего не зависело от твоей воли и даже от твоей иллюзии о твоей воле.
Умереть значит стать совершенно другими. Поэтому самоубийство — это трусость, оно означает полную отдачу себя жизни.
230.
