Искусство — это уклонение от действий или от жизни. Искусство — это интеллектуальное выражение переживания, отличающееся от жизни, которая представляет собой волевое выражение переживания. Тем, чего у нас нет, или на что мы не отваживаемся, или чего не добиваемся, мы можем владеть в мечте, и при помощи этой мечты мы творим искусство. В другие мгновения переживание настолько сильно, что, даже если оно сведено к действию, действие, к которому оно сводится, не удовлетворяет его; из остающегося переживания, не нашедшего выражения в жизни, образуется произведение искусства. Таким образом, есть два типа творческих людей: те, кто выражает то, чего у них нет, и те, кто выражает то, что у них осталось.
231.
Создать произведение и затем признать его плохим — одна из трагедий души. Она особенно велика, когда признают, что это произведение — лучшее, что можно было сделать. Но намереваться написать произведение, заранее зная, что оно должно быть несовершенным и неправильным; видеть, создавая его, что оно несовершенно и неправильно — это худшая из пыток и верх духовного унижения. Я не только чувствую, что стихи, которые я пишу, не удовлетворяют меня, я знаю, что стихи, которые я собираюсь написать, тоже меня не удовлетворят. Я знаю это и в философском, и в плотском смысле, благодаря темному и острому ви́дению.
Зачем же я тогда пишу? Потому что, проповедуя отречение, я еще не научился полностью отрекаться. Я не научился отказываться от склонности к стихам и к прозе. Я должен писать, словно отбывая наказание. А худшее наказание заключается в осознании того, что я пишу нечто совершенно никчемное, неудачное и неясное.
В детстве я писал стихи. Тогда я писал очень плохие стихи, но считал их совершенными. Я никогда больше не испытаю ложного удовольствия от создания совершенного произведения. То, что я пишу сегодня, намного лучше. Даже лучше того, что могли бы написать лучшие. Но это неизмеримо ниже того, что я, сам не знаю почему, чувствую, что мог бы — или, возможно, должен был бы — написать. Я плачу над моими плохими детскими стихами, как над умершим ребенком, над умершим сыном, над последней надеждой на что бы то ни было.
232.
Чем дальше мы движемся по жизни, тем больше убеждаемся в двух истинах, которые, однако, друг другу противоречат. Первая состоит в том, что перед реальностью жизни бледнеют все вымыслы литературы и искусства. Конечно, они приносят нам более благородное удовольствие, чем то, что дает жизнь; однако они подобны снам, в которых мы испытываем те чувства, что не испытываем в жизни, и в которых сопрягаются те формы, что в жизни не встречаются; при всем том это — сны, от которых пробуждаешься, сны, не оставляющие воспоминаний или ностальгии, с которыми мы затем могли бы прожить вторую жизнь.
Вторая истина заключается в том, что всякая благородная душа желает пройти всю жизнь целиком, испытать все, извлечь опыт из всех вещей, всех мест и всех чувств, но это невозможно, а значит, жизнь можно прожить целиком лишь субъективно, лишь в отрицании ее полной сущности.
Эти две истины невозможно свести друг к другу. Мудрец воздержится от того, чтобы их сопрягать, но он воздержится и от того, чтобы отвергать одну или вторую. При этом ему придется следовать одной из них, тоскуя по второй, которой он не следует; или отвергнуть обе, возвысившись над собой в собственной нирване.
Счастлив тот, кто требует от жизни лишь того, что она произвольно дает ему, руководствуясь инстинктом кошек: они ищут солнце, когда оно светит, а когда солнца нет, они ищут тепло, где бы оно ни было. Счастлив тот, кто отрекается от своей личности посредством воображения и наслаждается созерцанием чужих жизней, проживая не все впечатления, а внешнее проявление всех чужих впечатлений. Счастлив, наконец, тот, кто отрекается от всего и кого нельзя ни прогнать, ни унизить, потому что он от всего отрекся.
Крестьянин, читатель романов, чистый аскет — все эти трое счастливы в жизни, потому что все они отрекаются от личности — один потому, что живет посредством безличностного инстинкта, второй потому, что живет посредством воображения, которое является забвением, третий потому, что не живет и, не умерев, спит.
Ничто меня не удовлетворяет, ничто не утешает, все, что было и чего не было, меня пресыщает. Я не хочу иметь душу и не хочу от нее отрекаться. Желаю того, чего не желаю, и отрекаюсь от того, чего у меня нет. Я не могу быть ничем и не могу быть всем: я связующий мост между тем, чего у меня нет, и тем, чего я не хочу.
233.
…торжественная грусть, что обретается во всем великом — на вершинах и в великих жизнях, в глубоких ночах и в вечных поэмах.
234.
Мы можем умереть, только если любили.
235.
