Лишь однажды я был по-настоящему любим. Симпатию я вызывал всегда и у всех. Даже самому случайному человеку нелегко было быть со мной грубым или резким или даже холодным. Некоторые симпатии с моей помощью — по крайней мере, вероятно — могли бы превратиться в любовь или привязанность. Мне никогда не хватало терпения или душевного внимания даже для того, чтобы пожелать предпринять это усилие.
Заметив это в себе, я поначалу решил — как же плохо мы знаем себя — что в этом случае в моей душе имелась причина, продиктованная робостью. Но затем я обнаружил, что ее не было; была тоска от переживаний, отличавшаяся от тоски от жизни, нетерпимость к мысли о том, что я свяжу себя каким-то постоянным чувством, особенно если его нужно будет сопровождать длительным усилием. К чему? — думало во мне то, что не думает. У меня хватает тонкости, психологического такта, чтобы знать «как»; но «как именно» всегда от меня ускользало. Слабость моей воли всегда проистекала от слабости желания обладать волей. Так у меня происходило в переживаниях, так происходит и в разуме, и в самой воле, и во всем том, что есть жизнь.
Но после того раза, когда лукавство благоприятного случая заставило меня поверить в то, что я люблю, и действительно убедиться в том, что я любим, я сначала был ошеломлен и смущен, как если бы выиграл большую премию в неконвертируемых деньгах. Затем я ощутил некоторое тщеславие, поскольку ни один человек не может его не испытывать; однако эта эмоция, казавшаяся мне самой естественной, быстро прошла. После этого меня посетило чувство, которое трудно определить, но в котором неприятно сочетались тоска, унижение и утомление.
Тоска, как если бы Судьба дала мне задание для неведомой ночной работы. Тоска, как если бы новый долг — долг ужасной взаимности — иронически наделил меня привилегией, которую я должен был терпеть через силу, благодаря за нее Судьбу. Тоска, как если бы мне не хватало непрочного однообразия жизни и я наложил на него неизбежное однообразие определенного чувства.
И унижение, да, унижение. Я не сразу понял, почему меня посетило это чувство, которое внешне так мало оправдывалось своей причиной. Должно быть, передо мной явилась любовь к тому, что я любим. Я должен был бы гордиться тем, что кто-то внимательно наблюдает за моим существованием, как за существованием любимого существа. Но, вслед за кратким мгновением подлинного тщеславия — я все еще не знаю, не было ли в нем больше изумления, чем собственно тщеславия, — я испытал в себе ощущение унижения. Я почувствовал, что мне была дана своего рода награда, предназначенная другому — да, ценная награда тому, кто естественным образом ее заслуживал.
Но утомление, прежде всего утомление — утомление, которое превосходит тоску. Тогда я понял фразу Шатобриана, которая всегда меня обманывала из-за того, что мне недоставало собственного опыта. Шатобриан, воплощаясь в Рене, говорит, что «любовь к нему его утомляла» — «on le fatigait en l’aimant»[30]. Я с изумлением осознал, что этот опыт был тождествен моему, а значит, его истинность я не имел права отрицать. Утомление оттого, что ты любим, любим по-настоящему!
Утомление оттого, что ты — предмет бремени чужих переживаний! Превратить того, кто хотел быть свободным, всегда свободным, в мальчика на побегушках у ответственности соответствовать, у соблюдения приличий, требующих не исчезать, чтобы не возникало предположений, что ты — властитель переживаний и что ты отвергаешь всю полноту того, что может дать тебе человеческая душа. Утомление оттого, что существование оказывается полностью зависимым от отношений с чувствами другого человека! Утомление, в любом случае, от навязчивой необходимости чувствовать, от навязчивой необходимости тоже немного любить, пусть и без взаимности!
Это состояние покинуло меня, удалившись в тень, так же, как и пришло ко мне. Сегодня от него ничего не осталось ни в моем разуме, ни в моих чувствах. Оно не принесло мне никакого опыта, которого я не мог бы извлечь из законов человеческой жизни, инстинктивное знание которых я храню в себе, потому что я — человек. Оно не подарило мне и наслаждения, о котором я вспоминал бы с грустью, или горечи, о которой я тоже вспоминал бы с грустью. У меня сложилось впечатление, что это было нечто, о чем я где-то прочитал, случай, произошедший с другим, роман, который я прочитал наполовину и у которого второй половины не было — и мне было совершенно неважно, что ее не было, потому что то, что я прочитал, было написано хорошо, и, хотя смысла в нем не было, оно уже было таким, что недостающая часть не могла бы придать ему смысла, каким бы ни был сюжет.
Во мне лишь сохраняется благодарность той, которая меня любила. Но эта благодарность абстрактная, ошеломленная, идущая больше от разума, чем от какого-либо чувства. Мне жаль, что кто-то страдал по моей вине; и жаль мне только этого, ничего другого мне не жаль.
