Мы устаем от мыслей, от собственных мнений, от стремления думать ради действия. Мы, однако, не устаем, когда, пусть и ненадолго, выражаем чужие мнения ради единственной цели — почувствовать их влияние и не следовать их импульсу.
240.
Дождливый пейзаж
На всю ночь, на целые часы снаружи опустился стук дождя. Всю ночь, пока я полуспал, полубодрствовал, его холодная монотонность настойчиво стучала мне в окна. То порыв ветра в вышине щелкал, словно кнут, и звук воды колебался, а дождь будто проводил быстрыми руками по стеклу; то глухой звук лишь наводил сон в безликом внешнем пространстве. Моя душа была такой же, как и всегда, среди простыней, как среди людей, болезненно осознавая мир. День задерживался, как счастье, и в тот час казалось, что он задерживался бесконечно.
Если бы день и счастье так никогда и не наступили! Если бы я мог надеяться, не испытывая разочарования от обретения того, на что надеялся.
Случайный звук запоздалой машины, грузно подскакивавшей на камнях, нарастал из глубины улицы, грохотал под стеклом, затухал в глубине улицы, в глубине неясного сна, который ко мне так и не приходил. Время от времени стучала дверь на лестнице. Иногда слышалось жидкое топанье шагов, трение мокрой одежды. Порой, когда шагов было больше, оно звучало громко и досаждало. Затем, когда шаги затухали, возвращалась тишина и продолжал лить обильный дождь.
Когда я открывал глаза посреди притворного сна, по смутно различимым стенам моей комнаты плыли обрывки снов, которые еще предстояло увидеть, неясные огни, черные полосы, несуществующие предметы, которые поднимались и опускались. Мебель, казавшуюся крупнее, чем днем, смутно пачкала нелепость мрака. Дверь обозначалась чем-то не более белым и не более черным, чем сама ночь, но чем-то иным. Что до окна, то я его только слышал.
Слышался новый, текучий, нечеткий дождь. Мгновения застывали от его звуков. Одиночество моей души росло, ширилось, наводняло то, что я чувствовал, то, чего я хотел, то, о чем я собирался мечтать. Смутные предметы в тени, соучастники моей бессонницы, обретали место и боль в моей опустошенности.
241.
Треугольный сон
Свет окрасился чрезмерно медленной желтизной, желтизной, запачканной мертвенной бледностью. Увеличились расстояния между предметами, и звуки, ставшие по-новому долгими, воспроизводились бессвязно. Послышавшись, они прекращались внезапно, словно их прерывали. Жара, которая как будто усилилась, казалась холодом. Через небольшую щель оконных ставней было видно чрезмерное ожидание единственного видимого дерева. Его зелень была иной. Молчание проникло в ее цвет. В атмосфере закрылись лепестки. И в самом составе пространства иное взаимоотношение чего-то вроде плоскостей изменило и нарушило то, как звуки, огни и цвета используют свое пространство.
242.
Помимо заурядных грез, этого постоянного стыда навозных куч души, в которых никто не осмелится признаться и которые, словно грязные привидения, вязкость и сальные волдыри подавленной чувствительности, угнетают бессонные ночи, сколько всего смехотворного, пугающего и невыразимого может распознать душа в своих закоулках, пусть и с некоторым усилием!
Человеческая душа — это сумасшедший дом карикатур. Если бы душа могла проявиться по-настоящему и не было бы более глубокого целомудрия, чем весь известный и определенный стыд, она была бы, как говорят об истине, колодцем, но колодцем мрачным, полным неясных отзвуков, населенным неблагородными жизнями, безжизненной липкостью, несуществующими слизняками, паучьей слюной субъективности.
243.
Тому, кто захотел бы составить каталог чудовищ, было бы достаточно лишь сфотографировать при помощи слов то, что ночь приносит сонным душам, которые не могут уснуть. Этим образам свойственна вся непоследовательность сна, при этом у них нет анонимного оправдания, состоящего в том, что душа спит. Они витают, словно летучие мыши, над пассивностью души, или как вампиры, что высасывают кровь подчиненности.
Это личинки упадка и расточительности, это тени, наполняющие долину, остатки судьбы. Иногда они — черви, вызывающие отвращение у самой души, которая их питает и воспитывает; иногда они — призраки, что зловеще вьются вокруг небытия; иногда они выползают, словно змеи, из нелепых пещер утраченных переживаний.
Будучи балластом лжи, они нужны лишь для того, чтобы мы не были нужны. Это заброшенные в душу сомнения бездны, что волочатся сонными и холодными морщинами. Они длятся, сколько длится дым, оставляют следы, и есть только их присутствие в бесплодной сущности, оставшейся от их осознания. Некоторые из них подобны фейерверку: какое-то время они сыплют искрами среди снов, в остальном же они — бессознательность сознания, с которой мы их увидели.
Душа, как распущенная лента, не существует в самой себе. Широкие пейзажи предназначены для завтрашнего дня, а мы уже отжили. Прерванный разговор не состоялся. Кто бы сказал, что жизнь должна быть такой?
