Я теряю себя, если нахожу, сомневаюсь, если сужу, не обладаю, если получаю. Я сплю, как если бы гулял, но при этом бодрствую. Я просыпаюсь, как если бы спал, и не принадлежу себе. Жизнь, в конце концов, сама по себе является большой бессонницей, и есть изящная сонливость во всем том, что мы думаем и делаем.
Я был бы счастлив, если бы мог поспать. Это мнение относится к данному мгновению, потому что я не сплю. Ночь — это огромная тяжесть позади моего удушья под немым одеялом грез. У меня несварение души.
Когда-нибудь, намного позднее, наступит этот день, но будет поздно, как всегда. Все спят, все счастливы, но только не я. Я немного отдыхаю, но не осмеливаюсь поспать. И большие головы бестелесных чудовищ неявно поднимаются из глубины моего существа. Это восточные драконы из бездны с алыми языками, вырывающимися из логики, с глазами, что безжизненно глядят на мою мертвую жизнь, которая на них не смотрит.
Крышку мне, Христом Богом прошу, крышку! Прекратите мою бессознательность и мою жизнь! К счастью, сквозя через холодное окно с открытыми внутрь створками, грустная полоса бледного света начинает устранять тень с горизонта. К счастью, начинает прорезаться день. Я отдыхаю или почти отдыхаю от усталости, навеянной непокоем. Посреди города нелепо поет петух. Мертвенно-бледный день начинается в моем смутном сне. Когда-нибудь я посплю. Стук колес выдает телегу. Мои веки спят, но не я. Все, в конечном счете, есть Судьба.
244.
Быть отставным майором представляется мне идеалом. Жаль, что нельзя вечно быть просто отставным майором.
Жажда быть целостным оставила меня в этом состоянии бесполезной печали.
Трагическая никчемность жизни.
Мое любопытство, сестра жаворонков.
Коварная тревожность закатов, робкая оснастка в утреннюю зарю.
Присядем здесь. Отсюда видно больше неба. Безбрежная ширь этой звездной высоты утешает. Жизнь причиняет меньше боли, когда смотришь на нее; по нашему горячему лику жизни пробегает свежее приветствие легкого веера.
245.
Человеческая душа — настолько неизбежная жертва боли, что испытывает боль от болезненной неожиданности, даже когда она должна была ее ожидать. Человек, который всю жизнь говорил о непостоянстве и переменчивости женщин, как о чем-то естественном и характерном, испытает все томление грустной неожиданности, когда его предают в любви — именно его, а не другого, как если бы он всегда считал правилом или надеждой преданность и неприступность жены. Другой, который считает все пустым и никчемным, узрит внезапную вспышку, обнаружив, что написанное им никто не ценит, или что его попытки учить бесплодны, или что возможность передавать свои переживания обманчива.
Не следует считать, что люди, с которыми происходят подобные несчастья и другие, подобные этим, не были искренни в том, что говорили или писали и что эти несчастья можно было с уверенностью предугадать. Искренность умного утверждения не имеет ничего общего с естественностью произвольного переживания. И это, по-видимому, так и есть, душа, судя по всему, может сталкиваться с неожиданностями лишь для того, чтобы испытывать достаточно боли, чтобы позор не оставлял ее, чтобы у нее не было недостатка в тревоге как полноправной доле в жизни. Все мы равны в способности ошибаться и страдать. Этого не происходит только с теми, кто не чувствует; и именно те, кто стоит выше, самые благородные, самые предусмотрительные испытывают и страдают от того, что они предвидели и презирали. И именно это и называется Жизнью.
246.
Считать все то, что с нами происходит, случайностью или эпизодами романа, в котором мы присутствуем не посредством нашего внимания, а посредством нашей жизни. Лишь такой подход поможет нам преодолеть лукавство дней и прихоти событий.
247.
Практическая жизнь всегда мне казалась наименее удобным из самоубийств. Действие для меня всегда было жестоким проклятием несправедливо проклятой мечты. Оказывать влияние на внешний мир, менять вещи, переставлять предметы, влиять на людей — все это всегда казалось мне более туманной субстанцией, чем мои фантазии. Никчемность, присущая всем видам действия, с самого детства была для меня одной из самых любимых мер моего безразличия даже по отношению к себе.
Действовать значит реагировать в пику самому себе. Влиять значит выходить из дома.
Я всегда размышлял над тем, насколько это нелепо, что, если сущностная реальность представляет собой череду ощущений, существуют настолько усложненно простые вещи, как магазины, промышленность, общественные и семейные отношения, столь безотрадно непонятные, в сравнении с внутренним отношением души к идее истины.
248.
Из моего уклонения от соучастия в существовании внешнего мира возникает, среди прочего, любопытное психическое явление.
Полностью уклоняясь от действия, не проявляя интереса к Вещам, я могу наблюдать внешний мир, когда обращаю на него внимание, совершенно объективно. Поскольку ничто меня не интересует и не побуждает его изменить, я его не меняю.
И так я добиваюсь.
249.
