Я не могу заниматься метафизическими рассуждениями, потому что по своему опыту слишком хорошо знаю, что можно отстоять любую систему и любая система возможна, с интеллектуальной точки зрения; и для того, чтобы наслаждаться интеллектуальным искусством построения систем, мне не хватает умения забывать о том, что цель метафизического размышления заключается в поиске истины.
Счастливо прошлое, вспоминая о котором, я мог бы стать счастливым; не имея в настоящем ничего, что меня радовало бы или интересовало, не имея мечты или предположения о будущем, которое отличалось бы от этого настоящего или могло бы обладать прошлым, отличным от этого, я покоюсь в моей жизни, подобной сознательному призраку рая, где я никогда не был, живому трупу моих грядущих надежд.
Счастливы те, кто страдает цельно! Те, кого тревога волнует, но не разделяет, кто верит, пусть и в безверии, и кто может устроиться под солнцем без потаенных мыслей.
251.
Отрывки автобиографии
Сначала меня забавляли метафизические размышления, затем — научные идеи. Наконец меня привлекли идеи ‹…› социологические. Но ни на одной из этих стадий моего поиска истины я не обрел уверенности и не испытал облегчения.
Я мало что читал о каждом из этих предметов. Но в том немногом, что я читал, меня утомляло множество противоречивых теорий, в равной степени покоящихся на развернутых доводах, в равной степени вероятных и согласующихся с определенным набором фактов, каждый из которых, казалось, вбирал в себя все факты. Если я поднимал от книг усталые глаза или если мое смятенное внимание отвлекалось от моих мыслей, обращаясь к внешнему миру, передо мной представало лишь одно, что опровергало для меня всю пользу чтения и размышлений и отрывало у меня один за другим все лепестки мысли об усилии: бесконечная сложность вещей, безбрежное количество ‹…› многословная недосягаемость тех самых немногих фактов, которые можно было бы счесть необходимыми для создания какой-либо науки.
Огорчение оттого, что я ничего не нахожу, я обнаружил в себе постепенно. Я видел смысл и логику лишь в скептицизме, который даже не ищет логики, чтобы защитить себя. Я не сообразил позаботиться об этом — почему я должен был об этом заботиться? И что значит быть здоровым? Насколько я мог быть уверен в том, что это состояние души должно быть присуще болезни? Кто убедит нас в том, что болезнь — если это болезнь — менее желательна или менее логична или менее ‹…› чем здоровье? Если здоровье предпочтительнее, зачем я болел, если не ради того, чтобы болеть естественно, а коли я болел естественно, зачем идти против Природы, которая ради какой-то цели, если у нее есть цель, явно хотела, чтобы я болел?
Я нашел доводы лишь в пользу бездействия. День за днем я все больше проникался мрачным осознанием моего бездействия отрекающегося. Искать способы бездействия, решить избегать каких-либо усилий, какой-либо социальной ответственности — из этого материала я изваял обдуманную статую моего существования.
Я перестал читать, отказался от случайных прихотей того или иного эстетического образа жизни. Из того немного, что я читал, я научился извлекать одни лишь элементы для мечтаний. Из того немного, чему я был свидетелем, я пытался извлекать лишь то, что могло продлиться во мне далеким и неверным отблеском.
Я предпринял усилия для того, чтобы все мои мысли, все повседневные главы моего существования приносили мне только ощущения. Я придал своей жизни эстетическое направление. И направил эту эстетику в чисто индивидуальную сферу. Я сделал ее исключительно моей.
Затем в искомом течении моего внутреннего гедонизма я стал стремиться ускользать от социальной чувствительности. Постепенно я заковал себя в броню, защищавшую меня от того, чтобы чувствовать себя смешным. Я научил себя оставаться бесчувственным как к зову инстинктов, так и к просьбам.
Я свел к минимуму мое общение с другими. Я сделал все возможное, чтобы утратить всякую привязанность к жизни. Постепенно я снял с себя само стремление к славе, подобно тому, кто, сильно устав, раздевается для того, чтобы отдохнуть.
От изучения метафизики ‹…›, наук я перешел к духовным занятиям, оказывавшим более сильное воздействие на мое нервное равновесие. Я провел полные ужаса ночи, склонившись над книгами мистиков и каббалистов, которые у меня никогда не хватало терпения читать иначе как урывками, с содроганием ‹…› Обряды и доводы розенкрейцеров, символика Каббалы и Тамплиеров ‹…› долгое время я страдал, приближаясь ко всему этому. И лихорадку моих дней наполняли ядовитые размышления о дьявольском смысле метафизики — о магии ‹…› алхимии — я извлекал ложный стимул к жизни из болезненного ощущения предвкушения, будто я все время нахожусь на пороге познания высшей тайны. Я заблудился во второстепенных, возбужденных метафизических системах, полных ошеломительных аналогий, ловушек для здравого ума, просторных таинственных пейзажей, в очертаниях которых отблески сверхъестественного пробуждают тайны.
