С середины восемнадцатого века ужасный недуг постепенно охватил цивилизацию. Семнадцать веков постоянно заблуждающегося христианского вдохновения, пять веков вечно недооцениваемого языческого вдохновения — католицизм, провалившийся как христизм, возрождение, провалившееся как язычество, реформация, провалившаяся как универсальное явление. Крах всего, о чем мечталось, стыд от всего, что было достигнуто, нищета существования без достойной жизни, которую другие могли бы вести с нами, и без жизни других, которую могли бы достойно вести мы.
Это ворвалось в души и отравило их. Ужас перед действием, перед необходимостью быть низменным в низменном обществе наводнил души. Высшая деятельность души занемогла; лишь низшая деятельность, более жизненная, не пришла в упадок; поскольку первая оставалась бездеятельной, вторая стала править миром.
Так родились литература и искусство, состоявшие из второстепенных элементов мышления — романтизм; и общественная жизнь, которая состояла из второстепенных элементов деятельности — современная демократия.
Душам, рожденным повелевать, оставалось лишь воздерживаться. У душ, рожденных создавать, в обществе, где иссякали творческие силы, оставался лишь один мир, поддававшийся их воле — социальный мир их мечтаний, направленная внутрь бесплодность собственной души.
Мы одинаково называем «романтиками» великих, которые потерпели крах, и малых, которые раскрыли себя. Но сходство между ними имеется лишь в очевидной сентиментальности; в одних сентиментальность показывает невозможность деятельного использования разума; в других она показывает отсутствие самого разума. Шатобриан и Гюго, Виньи и Мишле[32] — плоды одной и той же эпохи. Но Шатобриан — это большая душа, которая измельчала; Гюго — малая душа, которая расширяется благодаря веянию времени; Виньи — гений, которому пришлось бежать; Мишле — женщина, которой пришлось быть гениальным мужчиной. В Жан-Жаке Руссо, отце их всех, объединены обе тенденции. В нем был разум созидателя и чувствительность раба. Он в равной степени утверждает то и другое. Но присущая ему социальная чувствительность отравила его теории, которые разум лишь ясно изложил. Присущий ему разум служил лишь для того, чтобы стонать от жалкого сосуществования с такой чувствительностью.
Ж.-Ж. Руссо — человек современный, но более целостный, чем любой другой современный человек. Из слабостей, которые привели его к краху, он извлек — бедный он и бедные мы! — силы, которые привели его к триумфу. То, что вышло из него, победило, но внизу на его победном штандарте, когда он вошел в город, можно было увидеть слово «Поражение». Среди того, что осталось позади него, среди того, что неспособно совершить усилие, чтобы победить, были венки и скипетры, возвышенность повелевания и слава победы, достигнутой благодаря внутренней судьбе.
Мир, в котором мы рождаемся, вот уже полтора века страдает от отречения и от насилия — от отречения высших и от насилия низших, которое есть их победа.
Ни одно высшее свойство не может утвердиться ныне ни в действии, ни в мыслях, ни в политической, ни в мыслительной сферах.
Крах аристократического влияния создал атмосферу зверства и безразличия к искусствам, в которой тонкой чувствительности негде укрыться. Все больше боли причиняет соприкосновение души с жизнью. Усилие становится все более болезненным, потому что все более ненавистными становятся внешние условия усилия.
Крах классических идеалов превратил всех в возможных, а потому плохих художников. Когда мерилом искусства была прочная структура, бережное соблюдение правил — мало кто мог пытаться стать художником, и большинство из них очень хороши. Но когда искусство перестало восприниматься как созидание и стало считаться выражением чувств, каждый получил возможность стать художником, потому что чувства есть у всех.
250.
Даже если бы я захотел творить, ‹…›
Единственное настоящее искусство — искусство построения. Но современная обстановка делает невозможным появление качеств, необходимых для построения духа.
Поэтому получила развитие наука. Единственное, в чем сегодня есть построение, это машина; единственный довод, в котором есть последовательная связь, это математическое доказательство.
Способность творить нуждается в точке опоры, в костыле реальности.
Искусство — это наука…
Оно ритмически страдает.
Я не могу читать, потому что моя чрезвычайно обостренная критика замечает лишь изъяны, несовершенства, возможности что-нибудь улучшить. Я не могу мечтать, потому что так явственно ощущаю мечту, что сравниваю ее с реальностью и сразу чувствую, что она нереальна; так ее ценность исчезает. Я не могу забавляться невинным созерцанием вещей и людей, ведь жажда идти вглубь — неизбежна, и, поскольку мой интерес не может без нее существовать, он должен либо умереть от ее рук, либо иссякнуть.
