Я постарел от ощущений… Я извел себя, порождая мысли… И превратил свою жизнь в метафизическую лихорадку, постоянно открывая потаенный смысл вещей, играя с огнем таинственных аналогий, запутывая здравый разум и нормальный синтез, чтобы очернить себя ‹…›
Я впал в сложную умственную распущенность, полную равнодушия. Где я укрылся? У меня такое впечатление, будто я нигде и не укрывался. Я предался сам не знаю чему.
Я сосредоточил и ограничил мои желания, чтобы ошлифовать их. Чтобы достичь бесконечности — а я считаю, что ее можно достичь, — у нас должен быть порт, только один, надежный, откуда мы отправимся к Неопределенному.
Сегодня я — аскет моей религии себя. Чашка кофе, сигарета — и мои грезы отлично заменяют вселенную и ее звезды, труд, любовь и даже красоту и славу. У меня почти нет потребности в стимулах. Опиум у меня в душе.
Какие у меня мечты? Не знаю. Я постарался достичь такого состояния, в котором я уже не знаю, о чем думаю, о чем мечтаю, что воображаю. Мне кажется, что я мечтаю все дольше, что все чаще я мечтаю о неясном, неточном, непредставимом.
Я не строю теорий относительно жизни. Хороша она или плоха — я об этом не думаю. В моем представлении она сурова и грустна, но в ней есть место восхитительным мечтам. Какая мне разница, какой видят ее другие!
Жизнь других мне нужна лишь для того, чтобы я мог проживать жизнь каждого в таком виде, который, как мне кажется, ему подобает в моей грезе.
252.
Думать, пусть даже так, значит действовать. Лишь в абсолютной фантазии, в которую не вмешивается ничто активное, в которой даже наше осознание самих себя, в конце концов, увязает в тине — лишь там, в этом теплом и влажном небытии искусно достигается отречение от действия.
Не хотеть понимать, не анализировать… Видеть себя словно в природе; смотреть на свои впечатления, как на поле — в этом и состоит мудрость.
253.
…священный инстинкт, состоящий в том, чтобы не иметь теорий…
254.
Нередко, когда я медленно прогуливаюсь по вечерним улицам, мою душу внезапно и резко встряхивает очень странное присутствие устройства вещей. Задевают меня и приносят мне это сильное ощущение вовсе не природные вещи, а скорее линии улиц, вывески, разговаривающие и одетые люди, лавки, газеты, разум всего. Или скорее сам факт того, что существуют линии улиц, вывески, люди, общество и все это взаимодействует и движется вперед и прокладывает пути.
Я прямо смотрю на человека и вижу, что он так же несознателен, как собака или кошка; он говорит с несознательностью другого порядка; он организуется в общество с несознательностью другого порядка, намного более низкого, чем тот, которого придерживаются муравьи и пчелы в своей общественной жизни. И тогда так же или больше, чем из существования организмов, так же или больше, чем из существования строгих законов физики и разума, из очевидного света возникает разум, который создает и пронизывает мир.
Тогда, когда я это ощущаю, меня посещает старая фраза какого-то схоласта: Deus est anima brutorum, Бог — это душа скотов[33]. Так автор фразы, замечательной самой по себе, попытался объяснить уверенность, с которой инстинкт управляет низшими животными, в которых разум не просматривается или просматривается лишь намек на него. Но мы все — низшие животные: говорить и думать — это лишь новые инстинкты, менее надежные, чем прочие, вследствие своей новизны. И фраза схоласта, столь справедливая в своей красоте, расширяется, и я говорю, что Бог есть душа всего.
Я никогда не мог понять, как тот, кто однажды осознал этот великий факт вселенской механики, может отрицать часовщика, в которого не перестал верить даже Вольтер. Я понимаю, почему, обращая внимание на некоторые факты, выбивающиеся, на первый взгляд, из плана (а нужно было бы знать план, чтобы понимать, выбиваются ли они из него), этому высшему разуму приписывают какой-нибудь элемент несовершенства. Я это понимаю, хотя и не принимаю. Я даже понимаю, почему, учитывая, сколько в мире зла, нельзя принять бесконечную доброту этого созидательного разума. Это я понимаю, хотя и этого я не принимаю. Но отрицать существование этого разума, то есть Бога, мне кажется одной из тех глупостей, которые так часто настигают в определенной точке разума людей, которые во всех других его точках могут превосходить остальных; как те, кто всегда делает ошибки в сложении, или, если ввести в игру разум чувствительности, те, кто не чувствует музыки, или живописи, или поэзии.
