Так вот, я не принимаю ни довод несовершенного часовщика, ни довод часовщика, лишенного благосклонности. Я не принимаю довод несовершенного часовщика потому, что те мелочи управления и настройки мира, которые нам кажутся оплошностями или бессмыслицей, не могут считаться таковыми, если нам неизвестен план. Мы ясно видим план во всем; мы видим некоторые вещи, которые кажутся нам бессмысленными, но стоит задуматься над тем, что, если во всем есть причина, в них тоже есть та же причина, что и во всем прочем. Мы видим причину, но не видим плана; тогда как мы можем говорить о том, что некоторые вещи выбиваются из плана, если мы о нем не имеем представления? Как поэт утонченных ритмов может использовать неритмичный стих ради ритмических целей, то есть ради тех самых целей, от которых он будто бы отходит, и самый строгий и прямолинейный критик назовет этот стих неправильным, так ведь и Создатель может использовать то, что наш узкий разум считает неритмичностью в величественном течении его метафизического ритма.
Я не принимаю и довод о часовщике, лишенном благосклонности. Я согласен с тем, что на этот довод ответить сложнее, но только на первый взгляд. Мы можем сказать, что не знаем как следует, что есть зло, и потому не можем утверждать, что та или иная вещь хороша или плоха. Однако очевидно, что боль, даже ради нашего блага, сама по себе является злом, и этого достаточно для того, чтобы в мире имелось зло. Достаточно зубной боли, чтобы утратить веру в доброту Создателя. Однако ключевая ошибка этого умозаключения, по-видимому, заключается в нашем полном незнании божественного плана и нашем столь же полном незнании того, чем может быть Интеллектуальная Бесконечность в облике умного человека. Одно дело — существование зла, другое — причина этого существования. Различие здесь, возможно, настолько тонкое, что кажется софистикой, но очевидно, что оно правильно. Существование зла невозможно отрицать, но злой умысел в существовании зла нельзя принять. Я признаю, что проблема остается, но остается она потому, что остается наше несовершенство.
255.
Если в этой жизни есть для нас что-то, за что мы, помимо самой жизни, должны благодарить Богов, так это дар нашего незнания: незнания себя и незнания друг друга. Человеческая душа — темная и вязкая бездна, колодец, который не используется на поверхности мира. Никто бы не любил себя, если бы знал себя по-настоящему, и тогда мы, лишенные тщеславия, этой крови духовной жизни, умерли бы от душевного малокровия. Никто не знает другого, и хорошо, что не знает, ведь если бы знал, он узнал бы в другом не мать, жену или сына, а сокровенного, метафизического врага.
Мы понимаем друг друга, потому что друг друга не знаем. Что произошло бы со многими счастливыми супругами, если бы они могли заглянуть друг другу в душу, если бы они могли понять, как говорят романтики, что им неведома опасность — пусть и никчемная — того, что они говорят. Все супруги мира женаты неудачно, потому что каждый хранит в себе, в тайнах, где душа принадлежит Дьяволу, утонченный образ желанного мужчины, а не того, за кем замужем, ветреную фигуру возвышенной женщины, которую жена не воплотила. Самые счастливые не видят в самих себе эти обманутые устремления; менее счастливые видят их, но не осознают, и только иногда какой-нибудь заурядный порыв, какая-нибудь грубость в обращении заставляет выплыть на случайную поверхность жестов и слов сокрытого Демона, древнюю Еву, Рыцаря и Сильфиду.
Проживаемая жизнь — это текучее непонимание, счастливая середина между величием, которого нет, и счастьем, которого быть не может. Мы довольны потому, что даже в мыслях и чувствах мы способны не верить в существование души. На маскараде, среди которого мы живем, нам достаточно красивого костюма, важнее которого на балу ничего нет. Мы — рабы огней и цветов, мы движемся в танце, словно в истине, и у нас нет — если только мы не одиноки и потому не танцуем — знания о великом холоде, царящем в высоте внешней ночи, о смертном теле, прикрытом тряпками, которые его переживут, знания обо всем том, что мы наедине с собой считаем частью себя, но что в конце концов является лишь тонкой пародией на предполагаемую нами истину.
Все то, что мы делаем или говорим, все то, о чем мы думаем или что чувствуем, облачено в ту же маску и являет собой все то же домино. Сколько бы мы ни снимали то, во что мы одеты, мы никогда не достигаем наготы, поскольку нагота — это явление души, а не результат снятия одежды. Так, одетые телесно и духовно во множество костюмов, которые прилеплены к нам так же прочно, как перья к птицам, мы живем счастливо или несчастливо или проживаем, даже не зная, кто мы есть, тот короткий промежуток, который дают нам боги, чтобы мы могли развлечься, словно дети, играющие в серьезные игры.
