Тот или иной из нас, освобожденный или проклятый, внезапно видит — но и он видит изредка, — что все, чем мы являемся, есть то, чем мы не являемся, что мы обманываемся в том, что правильно, и что мы не правы в том, что считаем верным. И тот, кто на мгновение видит вселенную обнаженной, создает философию или измышляет религию; и философия распространяется, и религия разносится, и те, кто верит в философию, начинают использовать ее как облачение, которого они не видят, а те, кто верит в религию, начинают надевать ее как маску, о которой забывают.
И всякий раз, не зная себя и других и потому радостно понимая друг друга, мы кружимся в танце или непринужденно разговариваем в перерывах, такие человечные, никчемные, серьезные, под звуки величественного оркестра звезд, под презрительными и отстраненными взглядами устроителей спектакля.
Только они знают, что мы находимся в плену иллюзии, которую они создали. Но каков смысл этой иллюзии и почему существует эта или любая другая иллюзия или почему они, тоже находящиеся в плену иллюзии, дали ее нам, чтобы у нас была иллюзия, которую нам дали, — этого, разумеется, не знают и они сами.
256.
Я всегда испытывал почти физическое отвращение ко всему тайному — к интригам, дипломатии, тайным обществам, оккультизму. Особенно мне докучали две последние категории — претензия некоторых людей, что, по уговору с Богами, Магистрами или Демиургами, они знают — только в своем кругу, из которого мы все исключены — великие секреты, на которых зиждется мир.
Я не могу поверить в то, что это так. Я могу поверить, что кто-то так считает. Почему все эти люди не могут быть больны или обмануты? Потому что они отличаются? Но ведь бывают и коллективные галлюцинации.
Больше всего в этих магистрах и знатоках невидимого меня впечатляет то, что, когда они пишут что-то, чтобы рассказать нам свои тайны или намекнуть на них, они пишут плохо. Мой разум охватывает возмущение, когда человек, способный одолеть Дьявола, оказывается неспособен одолеть португальский язык. Почему поддерживать отношения с демонами должно быть легче, чем поддерживать отношения с грамматикой? Почему тот, кому благодаря долгим упражнениям, развивающим внимание и волю, удается, по его словам, узреть астральные образы, не может, прилагая меньшие усилия, узреть синтаксис? Что есть в догме и обрядах Высокой Магии такого, что мешает писать, я уж не говорю ясно, поскольку, возможно, тайному закону присуща темнота, но хотя бы элегантно и плавно, ведь это не противоречит его зауми? Почему нужно тратить всю энергию души на изучение языка Богов, не оставляя жалкого остатка на то, чтобы изучить цвет и ритм языка человеческого?
Я не доверяю магистрам, которые неспособны быть учителями в начальной школе. Для меня они подобны тем странным поэтам, которые неспособны писать так, как пишут другие. Я допускаю, что они странны; но мне бы хотелось, чтобы они мне доказали, что странность их проистекает из превосходства над обыкновенным, а не из бессилия перед ним.
Говорят, некоторые великие математики ошибаются в обыкновенном сложении; но здесь сравнивать нужно не с ошибками, а с незнанием. Я допускаю, что великий математик, прибавляя два к двум, может получить пять: это следствие рассеянности, такое может приключиться с каждым из нас. Но я не принимаю его величия, если он не знает, что значит складывать или что есть сумма. А это, в подавляющем большинстве, и происходит с магистрами тайного.
257.
Мысль может быть возвышенной, не будучи элегантной, и в той пропорции, в которой она лишена элегантности, она утрачивает силу воздействия над другими мыслями. Сила без умения — это просто тесто.
258.
Прикосновение к ногам Христа не оправдывает ошибки пунктуации.
Если человек пишет хорошо, только когда он пьян, я ему скажу: напейся. А если он мне скажет, что от этого страдает его печень, я отвечу: что есть твоя печень? Это нечто мертвое, что живет, пока живешь ты, а поэмы, которые ты пишешь, живут без «пока».
259.
Мне нравится говорить. Точнее, мне нравится сыпать словами. Слова для меня — это осязаемые тела, зримые русалки, воплощенная чувственность. Возможно, из-за того, что реальная чувственность для меня никогда не представляла никакого интереса — даже умственного или как предмет мечтаний, — желание во мне перенеслось на то, что создает во мне словесные ритмы или слышит их у других. Я трепещу, когда хорошо говорят. От той или иной страницы Фиальу[34] или Шатобриана вся моя жизнь вскипает в венах и я неистовствую в спокойной дрожи от недосягаемого наслаждения, которое испытываю в это мгновение. Даже страница Виейры в своем холодном совершенстве синтаксической инженерии заставляет дрожать меня, словно ветку на ветру, в пассивном исступлении чего-то движущегося.
