Как всем по-настоящему влюбленным, мне нравится наслаждение от потери себя, в котором в полной мере испытывается удовольствие от отдачи себя. Поэтому часто я пишу, не желая думать, во внешней фантазии, позволяя словам играть со мной, как с маленьким ребенком на их руках. Эти лишенные смысла фразы мягко текут в плавности ощущаемой воды, забывая о реке, в которой волны смешиваются и рассеиваются, всякий раз становясь иными, следуя друг за другом. Так мысли, образы, дрожащие от выражения, проходят через меня, как звучные процессии из легкого шелка, в которых лунный свет мысли колеблется переливчато и сумбурно.
Я не плачу ни от чего, что жизнь дает или забирает. Однако есть страницы прозы, которые вызывали у меня слезы. Я вспоминаю, как если бы это было у меня перед глазами, ночь, когда я еще ребенком прочитал впервые в одном сборнике знаменитый отрывок из Виейры о царе Соломоне. «Построил Соломон дворец…» И я дочитал до конца, в дрожи и смятении; потом я разразился счастливыми слезами, как никакое настоящее счастье не заставит меня плакать, как никакая жизненная грусть не заставит меня изображать. Это священное движение нашего ясного величественного языка, это выражение мыслей неизбежными словами, течение воды по склону, это звуковое чудо, в котором звуки становятся идеальными цветами — все это инстинктивное опьянило меня, словно сильное политическое переживание. И, как я сказал, я заплакал; сегодня, вспоминая об этом, я все еще плачу. О нет, это не тоска по детству, по которому я не тоскую: это тоска по переживанию, испытанному тогда, печаль оттого, что я уже не могу прочитать, как в первый раз, эту великую симфоническую точность.
У меня нет никакого политического или социального чувства. Однако у меня есть сильное патриотическое чувство. Моя родина — это португальский язык. Меня бы нисколько не опечалило, если бы на Португалию напали или завоевали ее, при условии, что мне лично это не доставило бы неудобств. Но я ненавижу настоящей ненавистью, единственной ненавистью, которую я испытываю, не тех, кто плохо пишет по-португальски, не тех, кто не знает синтаксиса, не тех, кто пишет упрощенной орфографией, а плохо написанную страницу, как самого человека, неверный синтаксис, как людей, с которыми я должен сражаться, орфографию без игрека[35], как прямой плевок, который оскорбляет меня вне зависимости оттого, кто плюнул.
Да, потому что орфография — это тоже люди. Слово становится полноценным, когда его видят и слышат. И праздничные одежды греко-римской транслитерации для меня облекают его своей царской мантией, благодаря которой оно становится господином и царем.
260.
Искусство состоит в том, чтобы дать другим почувствовать то, что чувствуем мы, чтобы освободить их от них самих, предложив им нашу личность в качестве особого освобождения. То, что я чувствую, в настоящей сущности, в которой я это чувствую, совершенно непередаваемо; и чем глубже я это чувствую, тем менее это передаваемо. Поэтому, чтобы передать другому то, что я чувствую, я должен перевести свои чувства на его язык, то есть сказать нечто, как если бы я это чувствовал, чтобы он, читая это, чувствовал ровно то, что почувствовал я. И поскольку этот другой, согласно художественной гипотезе, является не тем или иным человеком, а всеми людьми, то есть тем человеком, который свойственен всем людям, то я, в конечном счете, должен преобразовать мои чувства в типичное человеческое чувство, пусть и исказив подлинную природу того, что я почувствовал.
Все абстрактное понять трудно, потому что трудно привлечь к этому внимание того, кто об этом читает. Поэтому я приведу простой пример, в котором созданные мною абстракции обретут конкретные формы. Предположим, что по какой-то причине, коей могут быть усталость от составления счетов или тоска оттого, что я не знаю, чем заняться, меня охватывает смутная грусть от жизни, тревога, которая меня беспокоит и сбивает с толку. Если я выражу эти переживания фразами, которые плотно их охватывают, то чем плотнее я их охватываю, тем больше я их представляю как свои переживания и тем меньше передаю их другим. А если их не нужно передавать другим, правильнее и проще их испытывать, но не описывать.
Однако предположим, что я хочу их передать другим, то есть превратить их в искусство, поскольку искусство — это передача другим нашего внутреннего отождествления с ними, без которого нет ни передачи, ни необходимости ее осуществлять. Я ищу, каким заурядным человеческим переживаниям присущ тон, вид и форма переживаний, которые я сейчас испытываю, по причинам особым и нечеловеческим, свойственным усталому бухгалтеру или скучающему лиссабонцу. И удостоверяюсь, что тем видом заурядных переживаний, который производит в заурядной душе те же самые переживания, является тоска по утраченному детству.
