У меня есть ключ к двери моей темы. Я пишу и плачу по моему утраченному детству; с умилением останавливаюсь на чертах людей и мебели в старом загородном доме; описываю счастье оттого, что у меня нет ни прав, ни обязанностей, что я свободен, потому что не умею ни думать, ни чувствовать, — и это воспоминание, если оно хорошо выражено в виде прозы и образов, пробудит в моем читателе именно те переживания, которые испытал я и которые не имели ничего общего с детством.
Я солгал? Нет, я понял. Потому что ложь, за исключением лжи детской и произвольной, что рождается от желания мечтать, представляет собой лишь понимание реального существования других и необходимости приспособить это существование к нашему, которое не может к нему приспособиться. Ложь — это просто идеальный язык души, ведь подобно тому, как мы пользуемся словами, являющимися звуками, нелепо произнесенными для того, чтобы выразить настоящим языком самые сокровенные и тонкие движения переживаний и мыслей, которые слова явно никогда не смогут выразить, так же мы пользуемся ложью и вымыслом, чтобы понять друг друга, чего никогда нельзя было бы сделать при помощи правды, непосредственной и непередаваемой.
Искусство лжет, потому что оно общественно. И есть лишь две большие формы искусства — одна обращена к нашей глубокой душе, другая обращена к нашей внимательной душе. Первая — это поэзия, вторая — это роман. Первая начинает лгать в самой структуре; вторая начинает лгать в самом намерении. Одна стремится дать нам истину посредством по-разному разбитых строк, которые лгут строению речи; другая стремится дать нам истину посредством реальности, которой, как все мы хорошо знаем, никогда не было.
Притворяться значит любить. Всякий раз, когда я вижу приятную улыбку или значительный взгляд — чьим бы ни был этот взгляд или улыбка, — я внезапно начинаю размышлять над тем, каков в глубине души, чье лицо улыбается себе или на себя смотрит, тот государственный муж, который нас хочет купить, или та проститутка, которая хочет, чтобы ее купили мы. Но покупающий нас государственный муж, по крайней мере, получил удовольствие, покупая нас; а купленная нами проститутка, по крайней мере, получила удовольствие, когда мы ее купили. Мы не можем убежать, как бы нам этого ни хотелось, от вселенского братства. Мы все любим друг друга, и ложь — это поцелуй, которым мы обмениваемся.
261.
Во мне все симпатии поверхностны, но искренни. Я всегда был актером, причем всерьез. Всякий раз, когда я любил, я притворялся, что любил, и даже перед собой я притворяюсь в этом.
262.
Сегодня я вдруг пришел к нелепому и справедливому ощущению. Во внутренней вспышке я заметил, что я никто. Никто, совершенно никто. Когда сверкнула вспышка, то, что мне казалось городом, оказалось пустынной равниной; и мрачный свет, который показал мне меня, не высветил неба над собой. У меня украли возможность существовать до того, как появился мир. Если мне пришлось перевоплотиться, то я перевоплотился без себя, не перевоплотившись.
Я — окраины города, которого нет, пространный комментарий к книге, которую не написали. Я никто, совсем никто. Я не умею чувствовать, не умею думать, не умею хотеть. Я — персонаж ненаписанного романа, который проносится в воздухе и рассеивается, не став бытием, среди грез того, кто не смог меня довершить.
Я всегда думаю, всегда чувствую; но мое мышление не содержит рассуждений, мое переживание не содержит переживаний. Я лечу из отверстия там, наверху, через все бесконечное пространство, в падении без направления, бесконечном и пустом. Моя душа — это черный Мальстрём, обширный водоворот вокруг пустоты, движение бесконечного океана вокруг дыры небытия, и в водах, являющихся скорее круговоротом, чем водами, плавают все образы мира, которые я видел и слышал — проплывают дома, лица, книги, ящики, отзвуки музыки и слоги голосов в мрачном бездонном вихре.
А я, сам я являюсь средоточием, которое присутствует здесь лишь вследствие геометрии бездны; я — небытие, вокруг которого вращается это движение лишь для того, чтобы вращаться, и средоточие это существует лишь потому, что оно есть у всякого круга. Я, сам я — колодец без стен, но с вязкостью стен, средоточие всего, окруженное небытием.
И есть во мне, как если бы сам ад смеялся, даже без человечности смеющихся чертей, каркающее безумие мертвой вселенной, перекатывающийся труп физического пространства, конец всех миров, мрачно колышущийся на ветру, бесформенный, анахроничный, без Бога, который его мог бы создать, даже без него самого, перекатывающегося в сумерках сумерек, невозможного, единственного, всеохватного.
Мочь уметь думать! Мочь уметь чувствовать!
Моя мать умерла очень рано, и я ее так и не узнал…
263.
