Для меня боги или люди равны в пространной путанице неясной судьбы. В этой комнате, затерянной на пятом этаже, они шествуют передо мной чередой снов и для меня представляют собой не больше, чем то, чем они были для тех, кто в них верил. Идолы негров с неуверенными и ошалевшими глазами, боги-звери дикарей из закоулков джунглей, аллегорические символы египтян, ясные божества греков, грубоватые боги римлян, Митра, повелитель Солнца и переживаний, Иисус, повелитель последствий и милосердия, различные черты самого Христа, новые святые, боги новых городов — все участвуют в траурном марше (в паломничестве или в похоронах) заблуждения и иллюзии. Все шагают, и за ними шагают пустыми тенями мечты, которые, будучи тенями на почве, с точки зрения худших мечтателей, твердо стоят на земле — скудные понятия без души и образа, Свобода, Человечество, Счастье, Лучшее Будущее, Общественная Наука, и влачатся в одиночестве сумерек, словно листья, которые слегка подвигает вперед шлейф королевской мантии, украденной бродягами.
274.
О, есть болезненная и грубая ошибка в том различии, которое революционеры проводят между буржуазией и народом, или между дворянами и народом, или между управляющими и управляемыми. Различие пролегает между приспособившимися и неприспособившимися: прочее — литература, причем плохая. Бродяга, если приспособится, завтра может стать королем, однако при этом он потеряет добродетель бродяги. Он перейдет границу и потеряет национальность.
Это утешает меня в тесной конторе, чьи плохо вымытые окна выходят на безрадостную улицу. Это утешает меня, поскольку у меня в братьях ходят создатели сознания мира — непутевый драматург Уильям Шекспир, школьный учитель Джон Мильтон, бродяга Данте Алигьери ‹…› и даже, если позволите мне эту цитату, тот Иисус Христос, который в мире был ничем, вследствие чего история сомневается в его существовании. Другие принадлежат другому роду — государственный советник Вольфганг фон Гёте, сенатор Виктор Гюго, вождь Ленин, вождь Муссолини.
Мы же, находясь в тени, среди посыльных и парикмахеров, составляем человечество.
По одну сторону стоят короли с их престижем, императоры с их славой, гении с их аурой, святые с их нимбами, народные вожди с их властью, проститутки, пророки и богачи… По другую сторону стоим мы — посыльный на углу, непутевый драматург Уильям Шекспир, парикмахер, травящий анекдоты, школьный учитель Джон Мильтон, рассыльный из лавки, бродяга Данте Алигьери, те, кого смерть забывает или освящает и кого жизнь забыла, не освятив.
275.
Управление миром начинается в нас самих. Миром правят не те, кто искренен, но и не те, кто неискренен. Им правят те, кто создает в себе настоящую искренность при помощи искусственных и автоматических средств; в этой искренности заключается их сила, и именно она излучается в менее фальшивой искренности других. Уметь как следует обманывать себя — первое качество государственного мужа. Лишь поэты и философы могут обладать практическим видением мира, потому что только им дано не испытывать иллюзий. Ясно видеть значит не действовать.
276.
Мнение — это грубость, даже когда оно не искренно.
Всякая искренность есть нетерпимость. Не бывает искренних либералов. Впрочем, и либералов не бывает.
277.
Все там разломано, безымянно и никому не принадлежит. Я видел там сильные порывы нежности, которые, как мне показалось, раскрывали глубину бедных грустных душ; я обнаружил, что эти порывы длились не дольше того часа, пока были словами, и что корнем их была — сколько раз я замечал это в проницательности молчаливых — аналогия с чем-то благочестивым, которая утрачивалась из-за быстроты, с которой проходит новизна наблюдения, а иногда вино на ужине умиленного. Всегда существовала систематическая связь между гуманностью и плодовой водкой, и на многих величественных жестах сказался лишний стакан или плеоназм жажды.
Все эти создания продали душу дьяволу адского плебса, жадного до гнусностей и до нечистоплотности. Они проживали отравление тщеславием и праздностью и умирали вяло среди подушек слов и сморщенности выплюнутых скорпионов.
Самым поразительным во всех этих людях была их полная ничтожность во всех отношениях. Одни были редакторами главных газет и умудрялись не существовать; другие занимали видные государственные должности и упоминались в ежегодных справочниках, но умудрялись никак не проявлять себя в жизни; третьи были поэтами, даже признанными, но от все той же пепельной пыли их невежественные лица становились мертвенно-бледными, и все обращалось в груду окоченевших подбоченившихся мумий, застывших в прижизненных позах.
От того недолгого времени, на которое я застыл в этой ссылке живого ума, я храню воспоминание о приятных мгновениях искренней радости, о многих однообразных и грустных мгновениях, о некоторых профилях, вырезанных из ничего, о некоторых жестах, адресованных случайным служанкам, и в итоге тоску от физической тошноты и память о нескольких остроумных шутках.
