В них вплетались, словно пространства, люди старшего возраста, некоторые со старомодными высказываниями, которые говорили так же плохо, как и другие, и о тех же людях.
Я никогда не испытывал столько симпатии к обделенным общественной славой, как когда видел, как их изобличают эти обездоленные, не стремясь к этой жалкой славе. Я распознал причину триумфа потому, что парии Великого торжествовали по отношению к ним, а не по отношению к человечеству.
Несчастные горемыки, вечно томимые жаждой — жаждой воды, жаждой известности или жаждой сладостей жизни. Тот, кто слышит их, но не знает, считает, что слушает учителей Наполеона и наставников Шекспира.
Есть те, кто первенствует в любви, есть те, кто первенствует в политике, есть те, кто первенствует в искусстве. У первых есть преимущество повествования, потому что в любви можно уверенно победить, не имея полного знания о том, что произошло. И, разумеется, когда некоторые из этих личностей рассказывают о своих сексуальных марафонах, то ближе к седьмой дефлорации в нас закрадывается смутное сомнение. Любовники дам титулованных или очень известных (впрочем, таковы почти все) так разбазаривают графинь, что статистика их завоеваний лишила бы серьезности и скромности даже образ пращуров нынешних титулованных особ.
Другие специализируются на физическом конфликте — они как-то раз убили чемпионов Европы по боксу во время ночного кутежа на перекрестке в Шиаду[36]. Третьи влиятельны и вхожи ко всем министрам всех министерств, и они внушают меньше всего сомнений, поскольку их рассказы не так противны.
Одни — большие садисты, другие — большие педерасты, третьи высоким голосом признаются с грустью, что грубо обращаются с женщинами. Они довели их сюда, погоняя кнутом, по дорогам жизни. В конце концов, они вынуждены заказывать кофе в долг.
Есть поэты, есть ‹…›
Я не знаю лучшего средства от всего этого потока теней, чем прямое познание текущей человеческой жизни в ее торговой реальности, например, которая проявляется в конторе на улице Золотильщиков. С каким облегчением я возвращался из этого сумасшедшего дома марионеток к реально присутствующему Морейре, моему начальнику, настоящему и знающему бухгалтеру, плохо одетому — его держали в черном теле, но он был тем, что называется человеком, чего никому из тех других не удавалось…
278.
Большинство людей спонтанно проживает вымышленную и чужую жизнь. Большинство людей суть другие люди, сказал Оскар Уайльд и сказал правильно. Одни тратят жизнь на поиски чего-то, чего не хотят; другие усиленно ищут то, чего хотят и что им не нужно; третьи теряются ‹…›
Но большинство счастливо и наслаждается жизнью, не обращая на это внимания. В целом человек плачет мало, а когда жалуется, то создает свою литературу. Пессимизм как демократическая формула мало осуществим. Те, кто оплакивает зло в мире, изолированы — они оплакивают лишь собственный мир. Леопарди[37], Антеру[38] не любили и не были любимы? Вселенная — зло. Виньи любили плохо или недостаточно? Мир — тюрьма. Шатобриан мечтает больше, чем это возможно? Человеческая жизнь — тоска. Иов покрыт волдырями? Земля покрыта волдырями. Наступают на мозоли того, кто исполнен печали? Бедные ноги, бедные звезды и бедные солнца!
Чуждое этому, оплакивая лишь необходимое и в течение как можно меньшего времени, — когда умирает ребенок, которого оно через несколько лет будет вспоминать только в дни рождения; когда оно теряет деньги и плачет, пока не найдет другие или не приспособится к их утрате, — человечество продолжает переваривать и любить.
Жизненная сила возмещает и оживляет. Мертвые остаются в земле. Утраты остаются утратами.
279.
Сегодня уехал, говорят, что окончательно, в свои родные края так называемый конторский посыльный, тот самый человек, которого я привык считать частью этого человеческого дома, а потому и частью меня и моего мира. Сегодня он уехал. В коридоре, когда мы случайно встретились ради ожидаемого сюрприза расставания, я обнял его, и он в ответ робко обнял меня, и у меня хватило сил, чтобы не расплакаться, как того хотели, в моем сердце и без моей воли, мои пылающие глаза.
Все то, что было нашим, даже вследствие случайностей сосуществования или взгляда, становится нами, потому что было нашим. Поэтому тот, кто сегодня уехал в неведомую мне галисийскую землю, не был для меня конторским посыльным: он был зримой и человеческой, а потому жизненной частью сущности моей жизни. Сегодня я уменьшился. Я уже не тот, что прежде. Конторский посыльный уехал.
Все, что происходит там, где мы живем, происходит в нас. Все, что прекращается в том, что мы видим, прекращается в нас. Все, что было, если мы это видели, пока оно было, было вырвано из нас, когда ушло. Конторский посыльный уехал.
