За высоким письменным столом я чувствую себя тяжелее, старее и с меньшей охотой продолжаю вносить запись, начатую вчера. Но сегодняшняя смутная трагедия прерывает автоматический процесс правильного внесения записей размышлениями, которые я должен насильно подавлять. У меня хватает духу работать лишь потому, что я могу с активной бездеятельностью быть рабом самого себя. Конторский посыльный уехал.
Да, завтра, или в другой день, или когда угодно, когда зазвонит по мне беззвучный колокол смерти или ухода, я тоже буду тем, кого уже нет тут, старый переписчик, которого положат в шкаф под лестничной площадкой. Да, завтра или когда повелит Судьба, окончится то, что во мне притворялось мною. Отправлюсь ли я в родные края? Я не знаю, куда отправлюсь. Сегодня трагедия зрима вследствие отсутствия, ощутима потому, что недостойна того, чтобы ее ощущать. Боже мой, Боже мой, конторский посыльный уехал.
280.
О ночь, когда звезды притворяются, будто источают свет, о ночь, единственное, что есть значимого во Вселенной, преврати меня, мою душу и тело, в часть твоего тела, чтобы я потерялся, став простыми сумерками, и тоже превратился в ночь, без снов, которые были бы звездами во мне, без долгожданного солнца, которое освещало бы будущее.
281.
Сначала звук, который производит другой звук в ночной вогнутости вещей. Затем неясный вой, сопровождаемый скрежетом качающихся уличных вывесок. Затем внезапно раздается высокая нота в ревущем голосе пространства — и все сотрясается и не колеблется, и посреди всего этого страха воцаряется тишина, как глухой страх, который видит другой страх, уже прошедший.
Затем не остается ничего, кроме ветра — только ветер, и во сне я замечаю, что закрепленные двери сотрясаются, а окна издают звук сопротивляющегося порыву стекла.
Я не сплю. Я полу-есмь. У меня остаются обрывки сознания. Меня тяготит сон, но не тяготит бессознательность… Меня нет. Ветер… Я просыпаюсь и засыпаю вновь, и я еще не спал. Царит пейзаж высокого мрачного звука, за пределами которого я себя не узнаю́. Я осмотрительно наслаждаюсь возможностью поспать. Я действительно сплю, но не знаю, сплю ли. В том, что мы считаем сном, всегда есть звук конца всего, всегда есть ветер в темноте и — если я еще слушаю — шум моих легких и сердца.
282.
После того как последние звезды, побледнев, растворились в утреннем небе и легкий ветер стал не таким холодным в едва тронутой оранжевыми тонами желтизне света над редкими низкими облаками, я, так и не поспав, наконец смог медленно поднять истощенное ничем тело с кровати, на которой я думал о вселенной.
Я подошел к окну с глазами, пылавшими оттого, что я их не сомкнул. Над плотными крышами свет переливался разными оттенками бледной желтизны. Я замер, созерцая все, с оцепенением, навеянным отсутствием сна. В возвышающихся очертаниях высоких домов желтизна была воздушной и никчемной. Далеко на западе, куда был обращен мой взгляд, горизонт уже был бело-зеленым.
Я знаю, что день для меня будет тяжелым, как непонимание всего. Я знаю, что все то, что я сделаю сегодня, станет частью не усталости от сна, которого у меня не было, а от бессонницы, что я испытал. Я знаю, что испытаю более отчетливый, более осязаемый лунатизм не только потому, что не спал, но и потому, что не смог уснуть.
Бывают философские дни, которые подсказывают нам толкования жизни, подобные заметкам на полях, полным настоящей критики, в книге вселенской судьбы. Я чувствую, что сегодня — один из таких дней. Как это ни абсурдно, мне кажется, что мои отягощенные глаза и мой ничтожный мозг, словно абсурдный карандаш, вырисовывают буквы бесполезного и глубокого комментария.
283.
Свобода — это возможность уединения. Ты свободен, если можешь отстраниться от людей и тебя не заставит их искать потребность в деньгах, или стадное стремление, или любовь, или слава, или любопытство, которые не могут подпитываться в тишине и в одиночестве. Если ты не можешь жить один, ты родился рабом. Ты можешь обладать величием духа и души: ты благородный раб или умный слуга: ты не свободен. И у тебя нет трагедии, потому что трагедия, заключающаяся в том, что ты родился таким, проистекает не от тебя, а от Судьбы, и только от Судьбы. Впрочем, горе тебе, если сам гнет жизни принуждает тебя быть рабом. Горе тебе, если нужда заставляет тебя, родившегося свободным, способным быть самодостаточным и обособляться, жить с кем-то. Эта трагедия — твоя, и ты несешь ее с собой.
Родиться свободным — главное величие человека, ставящее смиренного отшельника выше королей и даже богов, которые самодостаточны благодаря силе, но не благодаря презрению к ней.
Смерть — это освобождение, потому что умереть значит не нуждаться в другом. Бедный раб насильственно освобождается от своих удовольствий, от своих печалей, от своей желанной и непрерывной жизни. Король освобождается от своих владений, которые не хотел оставлять. Те женщины, что сеяли любовь, освобождаются от своих триумфов, которые их обожают. Победители освобождаются от побед, для которых была предназначена их жизнь.
