Неслышно опускалась тьма. Не сразу расслышал, как рождается еще неясно слышимая, но скоро крепнущая симфония ночи. Дрожали струны экзотических ветвей под ласковым перебором ветерка. Макушка ели, удивительно похожая на морского конька, кивала в такт. Цикады окончательно осмелели и оглушительно стрекотали, бесконечно настраивая скрипки. Нестройные тревожные звуки слились и слышалось: «Херу-херу-херувим-вим-вим-вим»… И снова, и снова, и снова. Им вторило шелестом море. Звезды, отдернув полог туч, прислушались и не удержались – покатились вниз с мерцающим звоном, сгорая в чужих желаниях. Соцветия зашлись в неистовстве ароматов. Подземные великаны навострили уши, с шумом листвы приподняв мохнатые шапки гор… Мир пел, а я слушал. Я слушал.
Я говорил. Сказанное слетало пожелтевшим листом и, покрутившись в солнечных строках, ложилось бесслышно. Разве могло быть иначе? Трудно услышать, когда говорят молча, хотя сложнее – когда молчат, говоря. Знаком согласия кивала береза, осыпая словами развернутый свиток вздрагивающей от прикосновения реки. Призрачный, едва различимый круг – и нет. Канул в синь небытия. Дряхлая, сгорбленная ива царапала завещание на воде дрожащими артритными пальцами. Зачем спешишь? Тебе ли, бабушка, бояться натиска бесноватой метели. Выстоишь и займешься по весне, как и прежде, зеленью надежды. Заросли осоки втихаря язвительно шептались – сплетничали. Таким на язычок лучше не попадаться. Резанут – надолго запомнишь. Нечего их слушать, кликуш! Камыши солидарно тянулись восклицательными знаками. Утка поддакнула, увязнув в дали. И тебе пока. Будешь на юге, черкни пару строк. И привет передавай! Сказал и усомнился – расслышала ли? Не столь важно. Незачем скупиться на добрые слова. Обладающему даром слова слова даром даются. Зачем их копить, когда можно раздать?! И я говорил.
Я говорил, а осень билась словом на запястье, вдыхалась предвестником холодов, выворачивая наизнанку бытие. Запрокинешь голову, и на томно-синем – рыжая листва. Кружит, опадает, сыплется на бездонную подергивающуюся гладь неба; скользит, натыкаясь и огибая подводные камни облаков. Бледный поплавок луны неспешно несет течением. Не клюет что-то. Ушли звезды в глубину синевы. Надо сматывать удочки. Потянул и вытащил ряску измороси. Давно не чистили небеса, не наводили блеска. Надо бы сказать, пожаловаться. Выпущу улов на волю – плывите, родимые, и больше не попадайтесь на приманку слов. Блеснули лучиками чешуек – и нет их, как и не было.
Лесная тропинка заблудилась в собственных сомнениях, потерялась среди пожухлых мятых трав. Пойдем вместе, выведу, куда нужно. Сократим путь беседой. Я говорил, а она слушала, изредка недоверчиво хмыкая влажными отпечатками следов. О чем я рассказывал? Я рассказывал о том, что ждет впереди. Как оборвется последней сосной призрачно-прозрачный лес, и мы утонем, растворимся в бескрайней унылости степи. Как холмы покатятся навстречу ржавыми волнами. Пошушукаются, прислушиваясь, метелки конского щавеля. Прицепятся втихаря репьи и проедутся «зайцами», пока их не заметишь и не шугнешь. Цикорий помашет лоскутками неба. Пальцами вскользь-вверх по стеблю луговика. Кто: курочка или петух? Не угадала – курочка. Сиротливая рябинка, скинув последнюю одежку, разрумянилась, истомилась в ожидании любовных утех. Не терпится, родимая? Поморозят и бросят. Вкусят горечь запретных плодов, и останешься опять одна. Здесь и расстанемся, тропка. Тебе налево – не заплутаешь, а я прямо – через сжатые, пружинистые под ногами поля, где сметливые стога затеяли шахматную партию. Крепко задумались – не шелохнутся. Не буду мешать. Обдеру бок, вырву клок и улягусь на ворох, как положено: головой на запад, лицом – на восток. Мыши шебуршатся, подбираясь поближе. А вот и кот! Черный, как смоль, с васильковыми глазами. Явился, Баюн? Притомился бродить, кружить по цепи?! Сядь, передохни. Только мышек не трогай, пусть тоже послушают, потом в прятки поиграете. Поведую я вам одну россказнь…И я говорил, не размыкая немых губ, рассказывая о сыри неба, где суетятся в синеве мальки звезд; о словоохотливом рыбаке, что поймал, а затем выпустил их обратно; о тропинке, что заблудилась в глуши…Я говорил о многом несказанном и недосказанном, бросая горстями слова на ветер. Он подхватывал, разносил, развеивал беззвучные звуки по бескрайним страницам полей. Пусть покоятся с миром, чтобы однажды, напитавшись влагой небес, проклюнуться робкими ростками, вытянуться стеблями строк и зашуметь налитыми колосьями услышанности. Пожинать не мне, но вначале было слово. И я говорил. Я говорил.
