Поднялась страшная суматоха. Заплаканная Глашенька вызвала «скорую» и на всякий случай пожарных, полицию, прокуратуру и счетную палату. Общими усилиями они пытались вытянуть мэра из кресла. Но безуспешно. Чиновник сидел в нем, как влитой. Не помог даже визит губернатора, которого любезно и всепоклонейше попросили помочь. По замыслу небезызвестного вам Демьяна, при его появлении Антон должен быть вскочить, как ошпаренный. Как ни гневался, как ни злился, как ни ругался глава региона, мэр остался в своем кресле, хоть оно скрипело и шаталось под ним.
Предлагались и вовсе экстравагантные меры. Взять и включить государственный гимн. Однако этот способ после долгого обсуждения на закрытом совещании пришлось отмести как издевательский, особо жестокий и циничный.
– Не хватало еще, чтобы его кондрашка хватила из-за неуважения к символу нашего государства, – заявил все тот же Демьян. – Вы еще президента позовите. Это же не наш метод. Необходимо покумекать и найти более гуманный. Пожалуй, надо сообщить о происшествии наверх. Пусть там постановят, что делать. Не может же мэр в одном и том же кресле вечно сидеть.
На том и порешили.
Наверху уже все давно знали, поэтому и суток не прошло, как из столицы прибыл всемирно знаменитый доктор Кулаков. Профессор, более всего походивший на отставного полковника КГБ, чем на врача, не мешкая, приступил к делу.
– Н-да, редкий случай, – задумчиво протирая очки краем халата, протянул он, закончив осмотр. – Я бы сказал, более чем странный, но очевидный. Будем лечить Вас, пациент мэр, по частям. Начнем с зуба мудрости, который доставляет Вам столько неудобств, а потом посмотрим. Посмотрим, посмотрим…Поскольку вынуть Вас из кресла в некотором роде проблематично, операцию будем проводить здесь. Откройте рот, больной.
Игла шприца, пронзив плоть, выплеснула дозу обезболивающего. Металлические щипцы обхватили зуб, стремясь выдернуть его из онемевшей десны. Зуб сопротивлялся, упираясь, цепляясь за жизнь всеми своими корнями. За краткий миг, отделявший от нави, перед его коронкой пролетели все дни существования… Безжалостный рывок – и безжизненное тельце оборвало истонченные нити бытия.
– Ну вот и все, больной, – промолвил доктор. – Теперь…
Договорить он не успел. В кабинет ворвался Демьян.
– Пока вы тут развлекаетесь, у нас такие дела творятся! Такие дела! Слышали последние новости? Информация прошла, что наш губернатор вышел из доверия! Совсем вышел. Окончательно.
– Да ты что!???
Антон дернулся вперед. Затрещали, обрываясь, призрачные корни зуба мудрости, и покатившееся кресло неуклюже повалилось навзничь.
– А может… – переглянулись приятели.
Спустя пару недель у Невольнова начал резаться верхний зуб мудрости, а местная газета опубликовала статью, начинавшуюся словами: «В N-ской губернии было так много пеньков, увеселительных заведений и ветхих зданий, что казалось…»
Я смотрел. Я видел видимость или виды? Кто теперь в этом разберется, да и до этого ли, когда тонкие веточки деревьев, колыхаясь под дуновением ветра, щекочут желтое пузо солнца. Оно хохочет до слез, заливая окрестности искрами и блестками; смотрится в зеркало неба и, увидев собственное отражение, покатывается с востока еще хлеще и дальше. Золото сыпется с небес нескончаемой весной. Его нельзя потрогать, только узреть. И я смотрел и видел, как оно, прорисовывая кистью лучей мельчайшие былинки, раскрашивает холст бытия. Контурной щетиной небритости выдавались высохшие ломкие сусальные травы, кланяющиеся и падающие ниц. Нагая береза плакала от стыда, закрываясь от взора тюлью ветвей. Наряд, осыпавшийся и разодранный в клочья листьев, лежал у белоногого ствола. Не склеить, не сшить… Да и стоит ли? Ню. Разве не прекрасно?! Шаловливый ветер подхватил лоскуток и, играючи, погнал его по остаткам снежной пуповины. Солнечные зайчики, резвившиеся на хрупком насте, перепугавшись, бросились врассыпную. Видимо, нескоро они соберутся, сфокусируются вместе. Ну и ладно. Пусть шалят в другом месте. А солнце хохотало. И я смотрел.
Я смотрел и видел, как ворочается, трескается почка, и из-под кожуры кокона робко вылезает новорожденный лист, распрямляет прожилки сухожилий и тянется вверх, навстречу воздуху, пропитанному золотистой теплотой. Небо перечеркнуто росчерком полета. Грачи. Гроздьями усыпали деревья, созрели и стремительно падают в поисках червей. Леска натянулась, и сверкающая в лучах рыбина, сорвавшись, заплясала. Пятерня не успела ее накрыть, и она, плюхнувшись в озеро, вильнула на прощанье хвостом, ушла в мутную сумрачную глубину, куда не проникает солнечный свет.
