Желторотые цыплята высыпали на прогулку и разбрелись, перекликаясь. Откуда они здесь? Из «Веселой семейки» или из сна? А где же Железный дровосек, кот Матроскин, Чебурашка, Винни Пух и все-все-все? Видел ли я сон? И если видел, то видел ли он меня? Смотрел и видел, как я смотрю на него. Что он мог увидеть? Видимо, он видел, как меняются картины моего бытия, написанные мазками хохочущего солнца. Как я с портфелем за спиной, задрав голову, подставляю лицо весне, вбираю в легкие пропитанный лучами воздух и заливаюсь смехом, видя, как плюхаются переспелые грачи. Вместе со мной веселятся верные псы Дружок и Пират, гоняясь за сухим листом и распугивая солнечных зайчиков. Бабочка-лимонница, сотканная из воздуха и света, метнулась неведомо откуда. Собаки, фыркая, бросились за ней, подпрыгивая и путаясь в солнечном неводе. Повиснув, они обескураженно-забавно махали ушами, стараясь улететь выше, пока не прорывали тонкие незримые нити. Шлепнувшись вниз, псины принимались скакать и вновь попадали в ловушку хохочущего светила. И вновь, и вновь, и вновь…
Перочинный кораблик ткнулся в журчащий берег и, покачавшись, передумав переворачиваться, понесся в стремнину. Плакала капель блестками слезинок, вызывая радостную жалость. Верба ликовала пасхальным предчувствием, сияя звоном куполов.
Я все это видел. А может, и нет? Ведь мы видим лишь то, что хотели бы увидеть, не замечая то, что есть. Видимого много, но невидимого – видимо-невидимо. Но к чему это, когда солнце хохочет, заливая меня своим солнечным дождем, купая в золотистых блестках. Нужно только смотреть. И я смотрел. Я смотрел.
Я слушал. Чуть слышно слышалось неслышное. Ш-ш-ш. Палец к губам – прислушаться чутким ухом, уловить звук. Кажется? Чудится? Нет. Раскаленно-огненное обгорелое солнце, надумав искупаться, коснулось пальцами ступни прохлады моря, недовольно зашипело и отступилось. Рано, слишком рано лезть в солень южных волн. Надо полежать, остыть, понежиться в шезлонге мягкого облака, пока его не уволок втихаря бриз; и, прикрыв воспламененные глаза, вслушиваясь, слушать. Я слушал вместе с ним и слышал, как копошились перьями в посвистах ветра чайки, отыскивая одну им ведомую утраченную ноту и, не найдя, надрывно и обиженно голосили. Прибой полоскал горло булькующими окатышами и ритмично, смачно выплевывал их с пеной на шумящий берег. Волнорезы с рыбьим плеском ныряли под баюкающие накаты мелодии… Море пело, но слышал ли кто его и хотел ли услышать?
Обжигаясь об раскаленные палящими лучами камни, визжала детвора. Она подбирала гальку, крутила в мокрых соленых ладошках и бережно откладывала причудливые в сторону про запас, для коллекции воспоминаний. Пригодятся или нет, кто знает?! Прочие, невзрачные, со звоном шмякались на груду собратьев или с плеском плюхались в море… С кем судьба обошлась благосконнее? Неизвестно. Стук. Паренек ритмично добит камень о камень, словно по огниву, мечтая выбить искру. Пламя ни к чему. И так звуки вязнут в зное. Взрывы хохота. Обсуждение суетных дел. Гул пробегающей электрички. Зазывные вопли неуемных торговцев. Гомон разноголосицы заглушал нежную мелодию. Какая глухота! Хватит!
Неблагозвучие разбудило задремавшее светило, и оно нахмурилось сошедшей с гор лавиной туч, треснуло кулаком по небу стола. Какофония, устыдившись, постепено замолкала, покидая провинившимися бестактными зрителями концертный зал. Остались самые преданные. Затаив дыхание, я ждал, и… Молнией резанула дирижерская палочка. Небесный оркестр громыхнул по мембране души, отдаваясь резонансом в задрожавшем всеми клеточками теле. Стихло, и слышно лишь неумолкающую вечную песнь прибоя. Робкими нотками посыпались капли дождя. Быстрее, быстрее, и вот они уже слились в нескончаемый аккомпанемент сплошного ливня. Небесная и морская стихии соединились, как встречаются после долгой разлуки влюбленные, и зазвучали в унисон. И я слушал. Я слушал и слышал, как последними всхлипами аккордов затихает гроза. Волны накатывались печальной музыкой расставания. На краткий миг выглянуло солнце и тут же скрылось, махнув огненно-рыжими распущенными волосами. Галька затрещала под ногами робкими аплодисментами.
Я слышал немой вопрос временного жилища: «Что слышал?», но что я мог ответить, если не могу звучать. Лучше промолчать, и вверх по клавишам лестницы – на лоджию. Засопела астматиком сигарета. Алкоголь плескался алым в задумчивом стекле бокала. «Что я слышал? И слышал ли?»
День взбудоражил окриком незнакомца, пометался в сознании эхом и исчез, оставив смутность слышимого. Вроде, было много звуков, но пытаешься вспомнить – и ничего. Тишина. Как и не было. Да и было ли?
