Безмолвие тишины, дремавшей на лестничной площадке, железным засовом вспорол скрежет входной двери. За отрывистым ударом деревянной клюки последовал шелест подошв: тук, шарк-ширк; тук, шарк-ширк. Словно срочная радиограмма телеграфиста, внезапно напрочь позабывшего морзянку и выстукивавшего одну букву «в».
Шаги медленно поднимались вверх, не нарушая заданного ритма. Скрипнули перила, добавив в аккорд поступи новую тональность. Пауза, и вновь: тук-шарк-ширк, тук-шарк-ширк. Протискиваясь в квартиру, звуки раздирали оболочки, оставляя в щелях клочки громкости. Внутри, застеснявшись своего вида, оборванцы затихали и старались быстрее юркнуть в укромный угол.
Супруги Эдиковы прислушивались, затаив дыхание. Шарканье добралось до двери и замерло. Резкий звонок заставил вздрогнуть. Сердца забились в ребристых клетках тел.
– Опять к нам. Давай не будем отворять, – прошептала Светлана. – Как бы никого нет дома, или крепко спим. И потом, почему мы должны открывать. Не хотим – и все.
– Она в окошко только что видела, как я с работы возвращался. Специально что ли ждала. Может, постоит и уйдет? Тсс! – Олег перечеркнул пальцем губы.
Звон плюхнулся камнем в пустоту, оставляя незримые расходящиеся круги. Супруги молча смотрели друг на друга, не зная, что предпринять. За дверью пару раз шаркнуло и стихло. Через минуту в преграду, оббитую коричневым дерматином, постучали.
– Мать твою, – прошипел Олег. – Ни днем, ни ночью покоя нет. Шляется и шляется. Задолбала. Ну что, открываем? Или погодим?
Тревожное ожидание прервало шарканье. Тук-шарк-ширк, тук-шарк-ширк. Все в том же, но затихающем ритме. Жалобно пискнули перила, хлопнула дверь…
Супруги вздохнули: «Ушла, слава тебе Господи».
– Сейчас я тебе поесть подогрею, – жена на цыпочках пробралась на кухню и, стараясь не звенеть посудой, поставила на плиту кастрюлю супа.
Олег переоделся в домашнюю одежду, помыл руки и уселся за стол.
– Она сегодня уже приходила, но я не открыла, – хлопоча, рассказывала Светлана. – Горячий? Подожди, пока остынет. Тоже у двери постояла немного и ушла.
Муж старательно орудовал ложкой, угрюмо размышляя. Все настроение испортила. С работы еле живой вернешься, отдохнуть хочется, а тут она. Скоро в квартиру через окошко влезать придется, чтобы ей на глаза не попадаться. Веревочную лестницу прицепить и, как скалолазы, на второй этаж. Хорошо, что невысоко. И чего ей дома не сидится?
Еда, наполняя желудок, постепенно вытесняла раздражение, пока не оставило от него легкого воспоминания. Олег, довольный, вальяжно разлегся на диване. Светлана юркнула под бочок.
– Я по тебе так соскучилась за день, – жарко шепнула она на ушко. – Поцелуй меня…
Погас верхний свет, одеяло обвилось клубком, накрывая супругов.
В самый ответственный момент рявкнул звонок, вышвыривая из объятий блаженства.
– Еб твою мать, – одновременно взвыли Эдиковы. – Опять.
Муж запрыгал и, снайперски попав в штанину обеими ногами, грохнулся на пол. Волоча трико, похожее на удава пообедавшего кроликом, он на четвереньках переполз в соседнюю комнату.
– Иди – открывай. Опять она, наверное, приперлась.
Халат поспешно упрятал прелести тела, и супруга распахнула дверь.
– Здравствуйте, баб Маш. Проходите.
Шарканье с лестничной площадки перевалило через порог, являя сгорбленную сморщенную старушку.
Телевизор очнулся, вытолкнув на экран звезд эстрады. Бабушка охнула, усаживаясь на табуретку у стола. Светлана смиренно примяла собой краешек дивана, положив руки на колени.
– Покормить вас? У меня суп есть. Разогреть?
Баба Маша молчала.
– Тогда чаю?
Старуха не ответила, уставившись незряче в сторону. Невесомый ветерок скручивал и выпрямлял пружину занавесок. Кактус, хмурясь, царапал иглами скользкий узор тюля. На серванте цветы шептались со слегка покачивающейся на неровной подставке бледной гипсовой купальщицей. Рисованные зрачки портрета со стены напротив всверлились в морщинистое лицо, мелко трясущееся на иссохшей тонкой шее.
Платок в синий горошек, усмиривший седые клочковатые волосы, сполз на лоб. Глаза мокрили, источая со слезинками грусть, смешанную с обидой.
Светлана поерзала по дивану:
– Может, чаю? – повторила она и, не дожидаясь ответа, подхватила носатого круглобокого пухляка, сверкнувшего зеркальным блеском.
Ступни втиснулись в тапки и захлюпали подошвами на кухню. Зажурчала вода, на решетке плиты глухо заурчало, а через минуты полторы пронзительно свистнуло и затихло.
Баба Маша сидела все в той же позе, лицезрея пустоту. Чашка утопила чайный пакетик и придвинулась к скрюченным ревматичным пальцам, выглядывающим из потертого халата. Следом – сахарница со сладкой коркой на краях и торчащей ложкой.
Горсть конфет сыпанулась на стол, печенье бесстыже разлеглось на блюдце.
Старуха очнулась и опустила взгляд:
– Мне бы поесть.
– Суп будете?
– Нет, картошечки бы с мясом.
Холодильник чмокнул дверцей, открывая полупустые ярусы полок.
– Салат, огурцы соленые, томаты, вермишель, котлеты… – перечисляла Светлана.
– Котлетку с помидоркой съем, пожалуй.
