– Сейчас подогрею, – женщина метнулась к микроволновке, и сразу же щелкнуло, зажужжало, звенкнуло, клацнуло. Дымящаяся тарелка обручем дна ограничила стол. Рука, вытаскивая из трехлитровой банки помидорину, взвизгнула и выронила обратно. Ложка сграбастала бегунью и, расплющивая, выволокла из рассола.
Нитка блеклых губ впилась в тонкую кожицу, высасывая красную мякоть. Под напором вилки крошилась и исчезала котлета. Остывший чай с шумом вытягивался из чашки.
Закончив трапезу, старушка вновь уставилась в пустоту. Тикали стрелки часов, стряхивая с циферблата мгновения и минуты.
Через полчаса непрерывного молчания баба Маша поднялась.
– Можно, я дома съем? – тихо попросила она, указывая на сладости.
– Конечно, конечно, – засуетилась хозяйка. – Сейчас соберу.
Старушка с пакетом осторожно, и мелко переступая, засеменила к выходу. Светлана смотрела на согнутую спину и сползшие короткие чулки, выглядывающие из-под долгополого халата. Замусоленные тапочки со смятыми задниками шаркали по полу.
Хлопнула дверь, и монотонное «тук-шарк-ширк» зазвучало в подъезде.
Светлана тяжело вздохнула. Из комнаты вынырнуло настороженное лицо мужа:
– Ушла? Наконец-то!
– Знаешь, мне ее даже как-то жалко. Одна-одинешенька. Целыми днями дома в четырех стенах, поговорить не с кем…Вот и ходит к нам.
– Не только. Ко всем соседям наведывалась. Только она им надоела, поэтому пускать перестали. Вовка рассказывал. Дверь открывает – баба Маша на пороге. – Мол, мать дома? «Нет», – говорит, и захлопнул дверь перед самым носом. Понятно, что женщина старая – скучно ей, но и других понять можно. Ну, нельзя же каждый день по нескольку раз приходить. У всех свои дела, своя жизнь, свои проблемы. В конце концов, и одним побыть хочется, отдохнуть. Ладно, если бы она наша ровесница была. А так… О чем с ней говорить? Да и не разговорчивая она. Сядет и молчит. И ты не знаешь, что делать… Тоже сидишь, как дурак, и молчишь вместо того, чтобы своими делами заниматься. Встать и уйти неудобно как-то. И мучаешься, места себе не находишь. И потом она не одна – сноха к ней приезжает каждые выходные, внуки…
Вспомнилось, как однажды баба Маша притопала около семи утра. Олег, злой спросонья, натянул на голову одеяло и накрылся подушкой, чтобы настойчивый звон окончательно не вырвал из плена дремоты. Старуха пришаркивала еще несколько раз, пока не попала внутрь. Причмокивая беззубым ртом, баба Маша объяснила – в ее квартире потоп.
Влага струилась в ванной, совмещенной с туалетом, из ржавого стояка. Перекрыть его не удалось, и тогда Олег замотал старую трубу жгутом и подставил ведро. Воды натекло по щиколотку. Грязная тряпка шлепалась на пол и, скручиваясь, выдавливала грязные струи в унитаз. Закончив уборку и ожидая, пока баба Маша дозвонится до ЖЭКа, Эдиков огляделся. Доски пола с облупившейся коричневой краской ходили ходуном, стертые обои редкими лохмотьями свисали со стен, занавески траурно темнели на окнах. Посреди комнаты пыльный телевизор с экраном, полузакрытым салфеткой-саваном. Кровать с железными стойками и панцирной сеткой забилась в угол. Стол, накрытый вместо скатерти пожелтевшими газетами, выставлял напоказ мутный графин и грязную чашку. В квартире пахло старостью, одиночеством и безысходностью.
В ЖЭКе сообщили, что сантехник придет в течение дня, и тогда старуха набрала номер снохи. Длинные гудки – и ухо уловило визгливый женский голос:
– И что я должна делать? К тебе мчаться, сломя голову? Я вообще-то на работу опаздываю. Звони сантехникам! И хватит мне по всяким пустякам названивать! До смерти уже надоела! Совсем мозги не работают!? В дурдом тебя пора сдавать! Все! Вечером приеду! Может быть…
Сноха не приехала. Сантехник починил водопровод через два дня.
– Помнишь, без воды сидели? А ведь ей тогда, кроме меня, никто не помог, – вздохнул Олег. – Никто не открыл. Вот так не впустишь, а вдруг что-нибудь серьезное случилось: плохо стало, или еще что? Молодая, наверное, нужна была, а теперь… лишний человек, путающийся под ногами. Не дай Бог до такого дожить. Приготовить некому, не говоря уже о том, чтобы в магазин сходить.
Баба Маша, действительно, иногда просила купить ей продукты.
– Молочка и хлебушка, – просила она, заискивающе заглядывая в глаза, и совала мятые бумажки.
Эдиковы каждый раз наотрез отказывались от денег, покупая на свои. Старуха, чувствуя, что к ней относятся по-доброму, начала захаживать в гости. Сначала редко, затем раз в неделю, а потом каждый день. Супруги шутили по этому поводу и рассказывали знакомым, что взяли над бабушкой шефство. Но визиты становились все чаще и все надоедливее.
Соседки, прослышав о хождениях, посоветовали поступать так же, как и они – попросту не открывать дверь, а с бабой Машей провели воспитательную беседу. Увещевания не мешать молодым ни к чему не привели. Старуха смущенно улыбалась, не понимая, чего от нее хотят. Оставалось смириться и терпеть.
