Хазе терпеть не мог, когда собеседники говорили об одном и том же, зачастую используя одинаковые слова. Поначалу он вежливо поддакивал, делая вид, что внимательно слушает, а затем начинал злиться. После того как ему в пятый или шестой раз принимались втолковывать ту же самую мысль, он впадал в бешенство и, брызгая слюной и уже не соображая, что делает, орал как резаный. Окружающие пугались внезапной, как им казалось, перемены настроения и, искренне недоумевая, обижались. Хазе понимал, что поступает отвратительно, и что люди, по большому счету, не виноваты в своем пустословии. Не слыша себя со стороны, не анализируя сказанное, они попросту не замечают повторов. Тем более, были глубоко убеждены, что в компании нужно обязательно о чем-либо рассказывать, даже если сказать нечего. В противном случае, их запросто могли заподозрить в высокомерии, в непочтении или в элементарной неучтивости. Молчание в обществе воспринимается чуть ли не оскорблением, тогда как редко кого смущает отсутствие смысла в речах. Хазе все прекрасно и отчетливо осознавал, но ничего не мог с собой поделать. Сколько раз, остыв после вспышки ярости, он мысленно корил себя, обещая, что подобного больше не повторится. Чувство вины и стыда за содеянное гнали его мириться и извиняться перед обиженными. Хазе прощали, ведь, по общему мнению, он был нормальным парнем, но со своими странностями. А у кого их нет? Взаимоотношения быстро налаживались, но – очередная порция пустословия, и все начиналось заново.
– А я вот прогуляться решил. Дома сидеть надоело. Дай, думаю, прогуляюсь, свежим воздухом подышу, заодно и собачкам косточки отдам. Ты же знаешь, я их всегда подкармливаю. Потом вижу: ты стоишь, спиной ко мне. Непонятно, ты или не ты…
– Слушай, – перебил Хазе, – ты слышал, собаки ночью выли?
– Ночью? Нет, не слышал. Я ночью сплю, потому что ночью все нормальные люди спят. Днем все работают, а ночью спят – сил набираются. Потому что если спать не будешь, то какой из тебя работник днем? Нет, ночью спать надо, иначе…
– Извини, Вить. Я побегу, а то оделся легко. Замерз. Потом поболтаем. Пока.
Поежившись, словно, действительно, продрог, Хазе быстрым шагом рванул домой. Собаки, грызшие возле сараев кости, насторожились, когда тот пробегал мимо. Если бы Хазе даже внимательнее к ним присмотрелся, то все равно не заметил бы, как от одной из них отделилась чуть видимая тень и заскользила вслед. Она едва успела проскочить внутрь подъезда перед тем, как захлопнулась дверь.
Хазе, лежа на полу квартиры, рассматривал эскизы картин. Перебирая и поправляя их, он кривился, словно от зубной боли, и откладывал в сторону. Каждые пять минут художник раздраженно вскакивал и бежал на кухню курить. В конце концов, ему надоело ходить туда-сюда, и пепельница перекочевала в комнату, которая тотчас же наполнилась сизым дымом. Хазе перевернулся на спину и уставился в потолок. Ему ничего не нравилось из написанного за последнее время.
Он вообще редко когда был доволен своими работами. Всякий раз ему казалось, что нарисована полная ерунда, недостойная внимания. Поэтому и не воспринимал всерьез восторженные отзывы, полагая, что ему просто льстят и не хотят обидеть. Требовательный к себе, он был строг и к произведениям других художников. Прекрасно видя и замечая недостатки, а подчас и откровенную халтуру, Хазе, тем не менее, никогда не критиковал, предпочитая помалкивать. Только в узком кругу, когда его допекали витиеватой напыщенной похвалой гениальности того или иного автора, он вдруг взрывался и бросал пару-тройку емких и подчас непечатных слов. Авторитетов в живописи для него не существовало. Он был абсолютно уверен, что при желании напишет ничуть не хуже, но то, что делали другие, казалось ему слишком примитивным и откровенно скучным. Искренне же и неподдельно восхищался Хазе, когда понимал, что никогда и ни при каких условиях не сможет написать так же или лучше.
Резкий звук завибрировавшего мобильника подбросил Хазе. Опрокинутый стакан покатился по полу, теряя карандаши. Вырвавшись на простор, они, перебирая гранями, разбежались, прячась под мебелью. Зеленая трубка утонула, высвобождая запертый звук. Звонил давнишний приятель Санька Ивлев, с которым художник раньше учился в институте. В отличие от Хазе, он сразу понял, что больших денег в искусстве не заработаешь, поэтому подался в рекламное агентство. Начав с простого менеджера, Ивлев через пару лет стал заместителем главного. Пользуясь положением и памятуя о друге, он подбрасывал ему работенку. Хазе, скрепя сердце, вынужден был браться за нее, ведь жить на что-то надо.
После привычного: «Как дела? Нормально. Нормально», Ивлев поведал суть заказа. Открывающемуся мебельному магазину требовался рекламный буклет.
– К концу недели набросаешь эскизы? – спросил Санька.
– Постараюсь. Слушай, тебя еще не тошнит от всех этих салонов?
– Не то слово! Блевать хочется! Но не могу же я, как ты: все бросить, отовсюду поувольняться и заниматься, чем душа пожелает.
– Почему?
