Вместе с ними мазок за мазком тратились и запасы пасты. Стержень знал, что его жизнь вытекает с каждой крохотной каплей, но не в силах остановиться, слепо исполнял волю свыше, не понимая, что, собственно, делает и зачем. Черные борозды на промятой бумаге, отражаясь, как в кривом зеркале, обрывками мелькали по металлическому наконечнику. Но разобрать что-либо у собственного носа, не приподнявшись над суетностью, трудно, если вообще возможно.
– Вероятно, это что-то великое, – мнилось в сердцевине. – Иначе бы мною не стали помыкать, направлять и заставлять поступать именно так и никак иначе.
И, осознавая важность и необходимость продиктованных действий, подчинялась провидению. Иногда в латунном черепе стержня, среди смеси чернил и ошметков инородных мыслей, зарождалось марево сомнений. Чаще всего крохотные, но въедливые ойли и надоли покусывали, терзали в темноте, после того как пальцы, бросив ручку и скрывшись за горизонтом, гасили светило. Лежа на жестком ложе, не имея возможности пошевелиться и прогнать мучителей, он молча терпел, пока те, вдоволь накуражившись, оставят в покое. Забытье без снов, щелчок, и сумрак отпрянул, ежась по углам… Все та же обыденная реальность, выгляденная и вышаганная вдоль и поперек, примелькавшаяся и опостылевшая до тошноты. Тогда почему внутри саднит и ноет безотчетная тревога? Множась и расползаясь, она перерастает в сковывающий тело ужас осознания немыслимого.
Клетки на полу разбухли, вздыбясь гнойными нарывами. Колыхаясь под неосязаемыми порывами ветра, они угрожали в любое мгновение лопнуть, выплеснув содержимое наружу. Сдерживающие их грани утратили прямизну, извиваясь волнами определений. Еще немного, и они не выдержат, но вдруг напор стих, и решетка разлилась, раздвигая и унося параллели и перпендикулярности. Бескрайнее пространство, пойманное сетью, побрыкалось, надеясь просочиться сквозь гигантские ячейки и, поняв бессмысленность, угомонилось. Где-то вдалеке маячили, колыхаясь, чернильные остовы конструкций. Светило, нанизанное на ось мироздания, безжалостно слепило, охватывая лучами со всех сторон. Внезапно неведомая сила облапала остекленевшее обездвиженное тело, подбросило вверх, перевернуло и ткнуло перепачканной лысиной в пол. Вселенная кувыркнулась, поменяв верх с низом. Теперь свет бил откуда-то из-под ног, натыкаясь на шершавый полог клетчатого неба.
– Этого не может быть! – истерично продиралось сквозь вязкую, словно кашу, сумятицу в голове. Отчаянно хотелось ущипнуть себя, чтобы отголосок боли, прорвашийся сквозь абсурднось, убедил: сон.
Не успел. Повлекло, потащило куда-то в сторону. В глубине екнуло, накатило, и макушка черепа, легко провернувшись, запачкала упругий небосвод иссиня-черным. Мир остервенело завертелся, жадно впитывая содержание, выдавливаемое изнутри бесконечной судорогой. Клубки змей, оставленные после, переплетались, раскачивая многоголовьем, дразня двусмысленными языками и ядовито шипя.
– Откуда все это? – застрял в голове знак вопроса, не желающий ложиться на небосвод. – Что это?
Отодвинуло от поверхности, затрясло, выбивая тромб. Взгляд ощупал зигзаги, улавливая в них что-то знакомое.
– Буквы! – нахлынуло озарение и тут же угасло, заглушенное продолжившейся писаниной.
Тусклое воспоминание разбудило полусонных ойли и надоли и вместе с ними принялось царапать череп изнутри, тормоша минувшее.
«Жизнь – уголек, тлеющий в костре судеб. Сначала он горит, светит, обжигает или дарит тепло, но со временем, покрываясь струпьями пепла, тускнеет. Ветхая облочка неизбежно и стремительно нарастает, пряча, укрывая под собой, не давая сгореть в одночасье… И даже если он выскочит из всеобщего пламени или избежит рухнувшего полена или кочерги случая, то все равно наступит момент, когда уголек вспыхнет в предсмертной агонии и угаснет навсегда, оставив тлен. Никто не минует костра сего, поэтому живи так, как считаешь нужным, – все равно ничто не зависит от тебя».
– Коряво, – подумалось, запнувшись на размашистом и таком знакомом «Я».
«Я-я-я-я», – отголоском зазвучало внутри, и понукаемые тени воспоминаний отчетливо выдали: «Януш. Януш Азов».
Вереницы тире замельтешили, закружились, сталкиваясь и сливаясь в изогнутые линии бледного размытого контура. Насыщаясь и наливаясь наслоениями, мелкими деталями и штрихами, он обретал четкость, ясность и целостность. Краски брызнули, растекаясь, проявляя смутно знакомую картину. Звуки и запахи хлынули, дополняя и оживляя видение.
