Как театр начинается с гардероба, так и кабинеты более-менее важных чиновников Загубинска – с приемной. И в том, и другом случае есть вешалки, а также доверенные лица, которые неустанно-бдительно караулят у входа. Разница лишь в том, что на посту возле кабинета дремлет не бабушка, обремененная ворохом прожитых лет, а миловидная длинноногая девушка или молодой человек с аккуратно подстриженными ногтями. Это уж кому как нравится. Как говорится, о вкусах не спорят. Частенько путь в кабинет преграждают сразу две двери: с позолоченной именной табличкой и второй – безымянной. Расстояние между ними всего-то ничего – чуть шире дырокола, но осилить его просителям иной раз сложнее, чем на «Кон-Тики»[5] переплыть через Тихий океан. После спринтерских перебежек из кабинета в кабинет чиновников рангом помельче и долгих согласований посетитель, облегченно выдохнув, наконец, попадает в сакральную приемную. «Вот она! Вот заветная дверь. Свершилось!» – отплясывает гопака восторженная мысль. В этот момент проситель неимоверно счастлив и воодушевлен. Все предыдущие проволочки кажутся незначительными, а подчас мелочными и смешными, о которых можно рассказать с юморком приятелям. Глаза восторженно-умильно сверкают, посетитель шутит и отпускает комплименты секретарше, попросившей его обождать. Немного. Совсем чуть-чуть. Он присаживается на краешек мягкого стула, готовый вскочить и в любой момент ринуться на вызов. Пальцы шелестят бумагами, зрачки бегают по приемной, выхватывая детали, и неизбежно притягиваются к стрелкам настенных часов. Минует час-другой-третий, и рабочий день неожиданно заканчивается. Аудиенцию назначают на завтра-послезавтра или на следующую неделю. Воодушевления несколько поубавилось, но оно подпитывается надеждой на благоприятный исход дела, в воплощение которого так некстати вторглись непредвиденные обстоятельства. Уверенности добавляет и лучезарная охранительница порога, извиняющаяся и несколько виновато поясняя причину неудачи. Мол, что поделаешь: у шефа дел много, экстренное совещание, срочная встреча… Но в следующий раз вам обязательно повезет. И проситель уходит, окрыленный предстоящим свиданием. Несчастный еще не знает, что сидеть под дверью ему уготовано судьбой ой как долго. С каждым очередным визитом его надежда тает, а восторженность сменяется отчаянием. Он уже не кокетничает с секретаршей, которая из миловидной и интересной девушки превращается в крашеную дуру и стерву. Приемная вызубрена до мелочей, а полицейские на входе в администрацию Загубинска выучили его физиономию не хуже ответов на сканворды, кивают, как старому знакомому, и пропускают, не заглядывая в документы. Некоторые просители, прозрев и осознав, что быстрее попадут на прием к Господу Богу, прекращают обивать пороги, пожелав напоследок всем чиновникам долгой дороги и удачной интимной жизни. С этого момента дверь с позолоченной табличкой для них захлопнута навсегда. Но особо стойкие граждане решают костьми лечь, но добиться своего. Понимая, что буянить и скандалить себе дороже, они целыми днями сидят истуканами в приемной, становясь неизменной частью интерьера, безучастно глядят в одну точку, и оживляются, когда кто-то входит или выходит. Их посеревшие лица непроницаемы и лишены эмоций, а смысл жизни сводится к одной-единственной цели. «Берут измором», – говорят о таких служащие, иногда восхищаясь стойкостью, сочувствуя или злясь. Но и чиновникам Загубинска ничто человеческое не чуждо. Когда посетитель доходит до полного отчаяния и все чаще поглядывает на суицидальную вешалку, неожиданно распахивается волшебная дверь, и его великодушно просят пожаловать. Естественный отбор просителей пройден. Доступ к чиновничьему телу разрешен.
И не спрашивайте потом у просителя об обстановке в кабинете. Все равно ничего толкового не добьетесь. Очумевший от неожиданно свалившегося на него счастья, он ни на что не обращал внимания, пожирая глазами фигуру чиновника, ополовиненную столом, и заглядывая заискивающе в его очи. Выпытывать нужно у ковровой дорожки, которой, в отличие от посетителей, не нужно ни документов, ни пропусков, ни прочих верительных грамот, отшлепанных печатями и изрисованных закорючками автографов. Беспрепятственно проскользнув от двери, она унизительно стелется по полу, попираемая частоколом ножек стульев, выставленных возле массивного Т-образного стола, пока ее не сграбастает хищно растопыренная пятерня кожаного кресла.
