Все та же лежащая на столе распахнутая тетрадь. Снующая дешевая ручка, проталкивающая сквозь клетчатую ткань листа размашистые небрежные строчки. Ухватившие ее пальцы переходят в кисть, покрытую густыми волосами и упирающуюся в обтягивающий рукав. Скользящим взглядом выше: тучная фигура, но лица не разобрать. Лишь лысина блестит, отражая свет зеленой лампы. Вокруг густые сумерки, в которых угадываются и домысливаются рвано-ломаные очертания предметов. Ладонь левой руки поглаживает исписанную страницу. Тихо. Звуки с улицы застревают в орденской планке зашторенного окна. Но нет-нет, чуть слышно звякнет цепь, тявкнет и смолкнет псина, да жирный кот мяукнет откуда-то сверху. И…
Мысль, скользнувшая через троеперстие, смыла мимолетное видение. Ручка заплясала, загоняя чужие размышления в витиеватые переплетения слов. Слева-направо, спускаясь по ступеням строк, растрачивая остатки пасты на невнятные цели и укорачивая существование бумажного мирка. Заполненные страницы, перелистывая эпоху за эпохой, приближали неминуемый апокалипсис.
Безжалостный конвейер, штампуя слова, скручивая их в предложения и окрашивая смыслом, не позволял сосредоточиться на промелькнувшей тенью картине. В бессмысленной гонке воспоминание о видении побледнело, поблекло, подобно выцветшей на свету надписи, и если невзначай всплывало в голове, то воспринималось, как обрывок смутного чужого забытья.
Во время затишья, когда ложе впивалось буквицей пружин, ойли и надоли чуть проясняли мираж былого, и тогда вновь звучало странное имя: Януш. Януш Азов. Что оно значило и значило ли вообще? Было ли оно из будущего или из минувшего?
«Прошлое – сон настоящего. Мы никак не можем повлиять на события, которые в нем происходят, как бы ни старались и что бы ни делали. И как бы оно нас ни тревожило, смущало, пугало, насколько бы мы сильно ни переживали, изменить минувший ход событий нам не подвластно. Очнувшись в настоящем, нужно отбросить, забыть, вычеркнуть из памяти отрицательные эмоции сновидения, оставив только положительные, и перейти с ними в будущее, являющееся сном сна настоящего».
Влажный чернильный нос уперся в жирную, откормленную точку. Конец. Пальцы, отложив ручку, зашелестели страницами. Время от времени они хватались за нее, поправляя и с остервенением перечеркивая написанное. Абзацы и целые листы, уничтоженные размашистыми крестами, вышвырнуло из бытия бумажной Вселенной. Кисть яростно стиснула ручку, и она, затрещав в предсмертной жалобе, переломилась пополам.
– Конец, – промелькнуло в латунной голове полуопустошенного стержня.
Перепачканные чернилами пальцы терзали, рвали тетрадь на клочки, комкали страницы мирка, швыряя их в мусорную корзину. Следом полетела ненужная, бесполезная оболочка с болтающимся истощенным нутром. Среди хаоса ошметков уничтоженной Вселенной сквозь Януша проскочила последняя чужая мысль:
– Вот теперь все. Конец.
Муниципальным ежикам страны посвящается.
«В уездном городе Z было так много пеньков, увеселительных заведений и ветхих зданий, что казалось: чиновники рождаются лишь затем, чтобы спилить дерево, погулять от души и на радостях снести дом».
Лицо мэра Загубинска, читавшего вслух статью оппозиционной местной газеты, побагровело, как будто он только что обрел ценные указания от губернатора.
– Как прикажешь это понимать?! – зашипел градоначальник на своего помощника, вытянувшегося струнным инструментом. – Кто совершил написание данного необдуманного и противоречащего логике события развитий, я не побоюсь этого слова, пасквиля?
Антон Невольнов отчаянно вглядывался в российский герб, воспаривший на стене позади шефа, словно надеясь получить подсказку. Но двуглавый орел горделиво молчал, надменно отвернув клювы. Платок, выскочивший из кармана, промокнул вспотевшее чело и, словно опасаясь гнева начальства, нырнул обратно. Мысли метались в поиске ответа, пересохший язык ворочался с трудом.
– Афанасий Панкратович, это фельетон, – наконец, промямлил помощник.
