– Господа! – сказала она. – Каждый человек вынужден писать: письма, дневники, отчеты, заказы, счета и рекомендации. Что отличает писателя от остальных пишущих? По моему мнению, бережное отношение к своей чернильнице. У меня замечательная серебряная, подаренная мистером Финнеганом. Когда я обмакиваю перо в этот маленький сосуд, содержащий в себе все еще не записанные мысли, коллизии, приключения, рифмы и нравственные откровения, то чувствую ответственность перед каждой каплей чернил. Я никогда не позволю себе написать «воскресная тишина», потому что это уже написал несравненный мистер Брет Гарт, и, значит, другим эта находка не принадлежит. Воспользоваться чужими находками так же бесчестно, как чужим шиллингом. Но и слова, на которые никто не претендует, следует употреблять с большой осторожностью. Каждое прилагательное, которое хотело бы появиться на бумаге, должно доказать мне, что на него стоит потратить каплю чернил. А уж наречие, чтобы проникнуть в мою рукопись, обязано иметь на это неоспоримое право. Суесловие – главный враг современной литературы. На мой вкус, лишние определения, дополнения, местоимения и союзы больше вредят рассказу, чем безнравственная мысль или ложное умозаключение. Мы все остерегаемся клякс в рукописях. Я же считаю кляксу куда более простительной, чем цветистый эпитет или ненужная метафора. Если бы моя шляпка была рассказом, я бы удалила с нее цветы, кружева, бант, оба перышка и третью заколку. Хорошо, что моя модистка не писатель, а то у меня на голове остались бы бархатная ермолка и две булавки, прикрепляющие ее к волосам. В обмен на бережливость я получаю от своей чернильницы персонажей, их взаимоотношения, события и их последствия, которые мне и в голову не приходили, пока мое перо было сухо. Должна признаться, я не принадлежу к писателям, которые месяцами обдумывают сюжет, чтобы потом разом его записать. Мои рассказы возникают на бумаге, и об их содержании я узнаю, читая написанный мной текст.
Благодарю вас за приглашение, за внимание к моей не совсем серьезной речи, за ваш доброжелательный смех и симпатию к моим книгам, которую я читаю на ваших лицах. – Марта села под аплодисменты и занялась пирожным.
Обед заканчивался. Супруги Финнеган вышли из-за стола. Высокий юноша с мрачным лицом дожидался, пока Марта обратит на него внимание.
– Как хорошо, что вы подошли, Джон! – сказала она. – Я прочла ваши рассказы. Верьте мне, они плохи. Их не напечатают, и слава богу.
Лицо молодого человека покрылось малиновыми пятнами.
– Ах нет, нет, Джон! – воскликнула писательница. – Вы меня не так поняли! У вас блистательный литературный дар! Чудесное, просто драгоценное чувство правды. Исключительные диалоги. Совершенно живые персонажи. Оставьте рассказы – малые формы не для вас. Ваша судьба – писать пьесы. Может быть, романы. И если я что-нибудь понимаю в искусстве, вашим пьесам и романам суждено прославиться. Пришлите мне первую – я хочу прочесть ее прежде других. Ах, простите, я не представила вас мужу. Такое упущение… я все еще взволнована своим выступлением. Джеймс, позволь тебе представить моего молодого талантливого друга мистера Джона Голсуорси. Будь уверен, ты еще много раз услышишь это имя.
Воскресным утром холодного майского дня Марта получила письмо от своего друга и издателя Томаса Лонгмана. Он писал, что ему хотелось бы немедленно поговорить с миссис Финнеган. И хотя он предполагает, что она в последнее время не покидает своего дома, все же смеет умолять навестить его.
