Книга Сивилл полностью

– Мне кажется, француз, – беззаботно ответил Айнгорн. – Хотя с тех пор, как я говорю по-английски без акцента, немножко и англичанин. Я не религиозен, но уважаю обычаи. Через полтора года я заканчиваю свое обучение и, вероятно, получу хорошие рекомендации. Тогда я смогу просить у вас руки Мадлен, если она мне это позволит. И если вы отдадите ее мне, то ради венчания с ней в той самой церкви, какую она пожелает, я бестрепетно совру викарию, что крещен, или приму крещение, если оно будет необходимо. Вы можете справиться о моей репутации в Лондоне и Страсбурге. Не годится отдавать такое сокровище неизвестному человеку.

– Я подумаю об этом, – сказал Лестер, взглянув на дочь, которая прикрыла лицо руками, чтобы скрыть неприлично яркий румянец и неудержимую улыбку.

После этого разговора Элизабет сочла, что Мадлен достаточно взрослая, и начала вывозить ее в свет. Семейство Лонгман благодаря Томасу, отцу Лестера, было принято в очень хорошем обществе. Разумеется, они не получали приглашений во дворцы высшей знати, но иногда встречали аристократов на приемах у писателей, промышленников и банкиров. Давид не имел времени для светской жизни – медицина поглощала его вечера, – но однажды на таком приеме хозяйка выразила сожаление, что не может познакомить Элизабет и Лестера с другом семьи, милым и остроумным человеком и душой любого общества Давидом Айнгорном, который прислал письмо с благодарностями за приглашение и извинениями, объясняющими, почему он не может присутствовать. Само письмо было очаровательным образчиком английского юмора, и она с удовольствием прочла его вслух.

– О, мы знакомы с мистером Айнгорном и его юмором, – живо ответила Элизабет, – но как он вошел в круг ваших друзей? Он ведь, кажется, иностранец?

– Да, он из Страсбурга. Его отец банкир и сотрудничает с моим мужем. Это замечательная семья, мы гостили у них в Эльзасе несколько раз. Давиду было десять лет, когда мы познакомились, но и тогда он был само очарование. Представьте себе, прекрасно говорил по-английски. Сказать по правде, – проговорила она полушепотом, – они евреи, но очень порядочные люди.

После венчания молодые вернулись домой к Мадлен. Она только вошла в свою туалетную комнату и позволила горничной отцепить фату. Потом наскоро умыла разгоряченное лицо и вышла в столовую. Давид, чуть растрепанный, радостный и нетерпеливый, уже ожидал ее, чтобы вести к столу. Она подала ему руку, и их торжественно усадили на места в самом центре. Обед был продуман во всех деталях. Гости веселы. Мадлен только беспокоилась о своем платье – оно было из Парижа от Henriette Favre и почти не отличалось от подвенечного платья принцессы Матильды Баварской. Давид ужаснулся, когда узнал от миссис Лонгман, во что обходится свадебный наряд, но Мадлен сказала, что такая красота никогда не выходит из моды и их старшая дочь будет на своей свадьбе блистать белыми кружевами, как настоящая принцесса. А возможно, и ее дочь тоже. Поэтому Мадлен, опасаясь испачкать платье, предназначенное еще нерожденной старшей дочери, пила лишь шампанское, отказалась от супа и не позволила себе никаких соусов. Только кусочек осетрины, шпигованной трюфелями, и безупречно белое миндальное бланманже на десерт. Давид ел все и поглядывал на жену с сочувствием. Он думал, что женщины принимают трудности и ограничения с готовностью. Таковы были и его мать, и миссис Лонгман. Тогда как ни он сам, ни его отец, ни мистер Лонгман не могли бы в угоду своему костюму отказаться от скворчащих грудок цесарки, гусиной печенки, фаршированной трюфелями, и двух-трех бокалов отличного вина «Шато Латур». После обеда все перешли в гостиную, где было довольно места, чтобы молодежь и даже родители Мадлен могли потанцевать под музыку небольшого оркестра. Элизабет любовалась дочерью. Они вдвоем присели на диванчик.

– Ты совсем не боишься? – шепнула она. – Я перед своей свадьбой плакала от страха.

– Нет, мама, – ответила Мадлен. – Давид не сделает мне ничего обидного. Ты не знаешь его – он не такой, как другие.

– Да, конечно, – согласилась Элизабет. – Но имей в виду, в первый раз ему будет трудно. А тебе может быть больно.

– Ты думаешь, мне шесть лет? – засмеялась Мадлен. – Забыла, что Кетти и Агнесс уже замужем, а Имоджен даже родила? Думаешь, мы такие скромницы, что ничего друг другу не рассказываем? Я знаю кое-что о мужчинах и немножко о том, что будет сегодня ночью. И я не боюсь. Если все мои прапрабабушки это выдержали, выдержу и я. Не волнуйся, мама!

– Послушай, дорогая, – смущаясь, начала мать, – там возле кровати на стульчике несколько полотенец, запасная простыня и ночная рубашка. Под простыней постелена клеенка, так что тюфяк не запачкается. Ты сообразишь, что делать.

– Какая ты умница, мамочка, – всплеснула руками Мадлен. – Мне самой и в голову бы не пришло. Как жалко, что я уезжаю в Страсбург. Но ты ведь будешь навещать нас, правда?

– Я вчера купила новый кофр, – серьезно сообщила Элизабет.

И они, обнявшись, рассмеялись.