Через несколько дней молодожены отбыли из Лондона дилижансом до Дувра, а оттуда через Кале в Париж, где они провели неделю, до краев заполненную прогулками по бульварам, дворцам и музеям. Они поднялись до середины Эйфелевой башни и несколько раз проехались в ландо по Елисейским полям. Давид объяснял Мадлен все, что они видели. Он знал множество интересных вещей про каждую розетку в Соборе Парижской Богоматери и про каждый фасад Консьержери. В последний день он сводил ее в Сен-Шапель, где на втором этаже в ярком октябрьском солнце верхней капеллы она увидела легчайшее ажурное плетение тоненьких, как спички, колонн, волшебным образом переходящих в сегменты звездчатых сводов. Невыносимо радостное пространство, сотканное из Божьей любви и солнечных лучей, преломленных разноцветными стеклышками витражей, поразило Мадлен до слез.
– Я раньше не бывала в католических церквях, – сказала она Давиду. – Они красивее наших, но я о них ничего не знаю. А ты-то откуда знаешь все эти подробности о святых и великомучениках? Ты ведь еврей. Где ты учился всему этому?
– Я плохой еврей, слава Всевышнему, – ответил Давид, улыбаясь. – А то я не смог бы жениться на тебе.
Наутро они сели в поезд, пересекли всю Францию на восток и после нестрогой пограничной проверки поздним вечером вышли на перроне Страсбургского вокзала. Носильщик вынес их чемоданы, баулы и шляпные коробки и погрузил в наемную пролетку. Давид попросил Мадлен сесть в нее и подождать, пока он оформит бумаги на доставку багажа. Вещей было много. Они прибыли из Лондона и по настоянию Давида отправлены в Страсбург тем же поездом, где заняли значительную часть одного из багажных вагонов. Мадлен везла с собой в новую эльзасскую квартиру зимнюю одежду и обувь, свои книги вместе с любимым книжным шкафом, бюро, несколько этажерок, маленькое пианино, козетку и старинный расписной сундук, в котором лежали альбомы с фотографиями родных и подруг, ларец с любимыми пустяками, несколько пушистых пледов и завернутое в простыню свадебное платье. На самом дне дремала роскошно одетая кукла с фарфоровым личиком и ладошками – подарок деда на ее девятый день рождения.
Пролетка отвезла молодых на квартиру, снятую и меблированную отцом Давида на рю Огюст Ламей. Респектабельный шестиэтажный дом располагался в самом центре, в тихом квартале, возле огромного старого парка. Швейцар осведомился, с господином ли Давидом Айнгорном имеет честь беседовать, и, убедившись, что прибыли новые жильцы, отворил дверь квартиры в бельэтаже, включил электрическую люстру и стал деятельно помогать кучеру заносить в прихожую чемоданы и баулы. Давид снял цилиндр и поставил трость в подставку для зонтов. Прихожая была небольшая, но практичная и хорошо освещенная. Мадлен прошла в комнаты, отворила ставни и убедилась, что в буфете есть небольшой запас провизии, ванна сияет чистотой, на кухне, оборудованной газовой плитой, на полках стоят новенькие кастрюли, а сковородки развешены по стенам. Кофейник и запас молотого кофе стояли прямо на кухонном столе. Там же лежала записка, написанная по-французски. Фрау Айнгорн приветствовала невестку и сообщала, что свежие булочки, молоко и сливки для кофе утром принесет сынишка швейцара, к двум часам старшие Айнгорны ждут молодых к обеду, постель застелена чистым бельем, за горячей водой для ванны можно пока обратиться к жене швейцара Анхен. А также что на выбор Мадлен подготовлены рекомендации четырех девушек, желающих служить у нее горничными, и что вместе с квартирой снята и комната на шестом этаже, предназначенная для служанки.
Давид рассчитался с кучером и швейцаром и, утомленный, побрел, снимая на ходу сюртук, в спальню. Мадлен скатывала покрывало с кровати. Она молча показала мужу записку. Он читал ее, усевшись на кровати и стаскивая с ног штиблеты. Прочитав, поднял глаза на жену:
– Что-то не так?
– Она потрясающая, – сказала Мадлен, – твоя мама. Я думала, она меня возненавидит.
Давид откинулся на подушку.
– Не уверен, – проговорил он с закрытыми глазами, – что моя мама умеет ненавидеть. Но если бы такое случилось, ты не узнала бы об этом никогда.
