Далее Иов описывает народ отверженных, который, возможно, когда-то населял эту землю. Если раньше Иова уважали самые уважаемые, то теперь он презираем самыми презираемыми (ср. 19:18), настоящими отбросами общества. Эти люди изгнаны из общества из-за своего поведения и внешнего вида, обусловленного плохим питанием. Они вынуждены питаться кореньями, которые они собирают в пустынных местах12. Когда эти несчастные приближаются к поселениям людей, их тут же изгоняют криками, как воров. Они прячутся в ущельях между утёсов и кустов. Ища себе пропитание, они ревут подобно диким ослам, и жмутся под тёрном подобно диким зверям. Дети отребья из самых низших слоёв общества, они изгнаны из обитаемых мест (30:3–8).
Б. Унизительное положение Иова (30:9-15)
Отверженные, описанные в стихах 3–8, теперь относятся к Иову с презрением. Он стал предметом их насмешливых песен и шуток. Эти люди высокомерно удаляются от Иова, а от некоторых он терпит величайшее оскорбление – плевки в лицо. Ранее Иов говорил о людях с состраданием (гл. 24); теперь он говорит об их поведении по отношению к нему с горечью. Соплеменники не ценят чувства Иова по отношению к ним. Они считают его представителем класса, который обкрадывает и притесняет их. Так что теперь они злобно радуются обрушившимся на него бедствиям.
Бог спустил тетиву, и стрела несчастий вонзилась в Иова. Так что теперь изгои общества «сбросили с себя узду» и оставили всякую сдержанность. Они сбивают Иова с ног, когда он пытается перейти с места на место. Как осаждающая армия, они возвели осадные валы, чтобы было сподручнее атаковать его. Они испортили «стезю» Иова, его жизненный путь. Они извлекают выгоду из его бедственного положения, и никто не способен им помешать (30:11–13).
Как солдаты прорываются сквозь пролом в стене осажденного города, так и эта безродная толпа бросается на Иова. Ужасы продолжают обрушиваться на патриарха. Сброд развеивает величие Иова, как ветер уносит плевелы. Счастье Иова истаяло как облако (30:14–15).
В. Нынешнее состояние Иова (30:16–24)
Своими страданиями Иов низведён до состояния полного отчаяния: «И ныне изливается душа моя во мне». Особенно сильно тоска гложет Иова в ночное время. Его страдания так мучительны, что ему кажется, что его кости пронзил меч, а его конечности вывернуты. Его ужасающая болезнь привела к тому, что испортилась даже одежда, по-видимому, из-за постоянно вскрывающихся язв. Края хитона «жмут» Иову, возможно, из-за того, что его скорченное тело заставляет одеяния стягиваться (30:16–18).
Бог по-настоящему сурово обошёлся с Иовом. Он втоптал Иова в грязь, прах и пепел. Возможно, имеется ввиду обычай посыпать пеплом голову, чтобы выразить скорбь. Его одежда теперь покрыта всей этой грязью. Иов поднимает глаза к небу и взывает к Господу, но ответа нет. Он пытается привлечь внимание Бога попытками подняться. Несмотря на его настойчивость, Бог, кажется, лишь наблюдает за ним с безмолвным безразличием (30:19–21).
Иов сравнивает свои несчастья с ревущей бурей. Бог не только бросил его в грязь (ст. 29), но и заставил Иова носится по ветру. Эта буря не только унесла его, но и полностью сокрушила. Он знает, что его страдания не могут закончиться ничем, кроме смерти. Вскоре он войдёт в «дом собрания всех живущих», то есть в Шеол, обитель мёртвых. Но он продолжает безотчётно взывать к Богу о помощи, хотя знает, что его усилия тщетны (30:22–24).
Г. Финальное сравнение (30:25–31)
Сострадание, которого Иов так ищет в своих страданиях – это то, что он даровал другим в прежние дни. Он плакал о тех, кто в беде и скорбел о тех, кто нуждается. Проявляя такую отзывчивость, Иов надеялся, что его собственное благополучие будет продолжаться. Выпавшие на его долю горести стали полной неожиданностью. Он ждал «добра», но пришло «зло», то есть бедствия; он ждал «света», но пришла тьма (30:25–26).
И снова Иов описывает своё состояние. Он говорит, что его «внутренности», очаг чувств, «кипят». Он сломлен буйством смешанных чувств, горя, сожалений и боли. Он ходит «почернелый», но не от солнца. Этим словом он описывает то, как его болезнь повлияла на его внешность: он почернел. Он «встаёт» в собрании зверей пустыни и кричит о помощи. Его скорбный крик похож на крик шакала (ср. Мих. 1:8), и одновременно он такой пронзительный, что напоминает вопль страуса. Его почерневшая кожа и постоянная лихорадка заставили замолчать музыку, когда-то наполнявшую его дом. Его цитра и свирель теперь играют только на похоронах, в унисон с плачем убитых горем людей (30:27–31).