Один из моих друзей особенно благоразумен, он в нашей компании широко известен как входящий в тройку лучших романистов всех времён и народов, уступая пока немного Толстому с Тургеневым. Но он скоро их обойдёт, тем более, что это было бы и логично – его фамилия в алфавите буквой раньше стоит, чем фамилии его конкурентов. Я его вообще побаиваюсь – сам, кроме заметок на шнурках от ботинок, других литературных жанров освоить пока не сумел. К тому же он образованный, аж жуть. А я уже перестал скрывать, что и в школе-то не учился.
Ну так вот, друг, говорю, у меня очень порядочный и правильный. Всё у него по полочкам. Увидит у меня в машине бумажку на полу и тут же начинает биться в падучей: останови, мол, я пойду мусорку искать. И неважно ему, на перекрёстке ли я стою или мчусь по автобану.
И даже алкоголизм у него строго регламентирован по дням недели – когда пить, когда опохмеляться. Не дай бог сделать наоборот!
Но и на солнце есть пятна, и друг мой тоже без недостатков не обошёлся. Он, видите ли, не может пить один, без компании. Такая психическая особенность, я бы даже сказал, заболевание. Ну, все мы не без уродств, друзей не выбирают.
И вот он меня корит всякий раз:
– Вот если бы ты вместо того, чтобы в Candy Crash играть, когда умные люди с тобой разговаривают, озаботился бы однажды бессмысленностью своей никчемной жизни, ты бы научился, как я, выпивать не с бухты-барахты, когда приспичит, а по системе! Это же не понос! А ты живёшь, как перекати-поле – ни толку, ни смыслу, ни даже малейшей попытки научиться жить, как нормальные люди, или, хотя бы правильно пить.
Я лениво возражаю, что поздно, дескать, мне учиться, я и сам в этой области давно в профессорах ходил бы, если бы не завистники. А друг ещё пуще ярится:
– Нет, нет и нет! Ты никчемный человек! Но из тебя ещё может какой-никакой человек получиться, если ты научишься пить по системе! Ну, вот посмотри, хотя бы на нас с Владиком, ведь мы интеллигентные алкоголики – пьём строго два раза в неделю: в среду и в субботу.
Я вынужден был согласиться, и зачем бы я стал спорить против истины. Действительно, они пьют два раза в неделю – в среду-четверг и в субботу-воскресенье. Даже понедельника не захватывая, что совсем уже глупо. И мне остаётся лишь дивиться их силе воли и по-чёрному завидовать.
А давеча он мне говорит:
– Завтра среда, хороший день, надо выпить.
Ну почему же не выпить завтра? Завтра, действительно, хороший день, среда. На том и порешили.
Назавтра я, как обычно, весь день, как пастушья овчарка, с языком на плече, бегал по делам всяким, все ноги стоптал. Ну и, конечно, перехватил где-то пару пивка, чтобы не свалиться от переутомления и обезвоживания в придорожную пыль.
Вечером прибегаю к нему, запыхавшийся. А ему блеск моих глаз не понравился – где он и глаза-то у меня разглядел. Шепчет зловеще:
– А ну-ка дыхни!
Я похолодел, но деваться некуда, дыхнул.
– Ах ты мерзавец! Ты уже напился, как свинья! Убирайся прочь и будь ты проклят вдребезги и пополам!
Понуро я побрёл в свою берлогу. Опять культурно выпить не получилось.
А через два дня суббота. И мои друзья хочешь-не хочешь, с утра пораньше отправились пить. График! И не просто на ближайший пляж, а в Ларнаку их потянуло. Там они встречают и провожают самолёты на ближних подступах к аэропорту: свистят, улюлюкают, хлопают себя по давно высохшим ляжкам и поют: «Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда!»
Меня в наказание оставили в Лимасоле шкаф собирать. Я ещё вчера, когда мы покупали этот шкаф, сильно огорчился, что третьего дня выбился из графика. А беда началась ещё позавчера, когда жена Владика решила, что им нужен новый шифоньер. Хотел я ей сказать, что лучше бы она другого мужа завела, но промолчал тактично. И мы поехали в Икею, но там подходящего по цене не оказалось, и мы вернулись в Лимасол в какой-то древесно-стружечный склад, который оказался совсем даже рядом с домом.
Быстро нашли сборный шкаф, цена была привлекательная – денег ещё на двадцать бутылок вина оставалось, всё остальное не так привлекательно. Толщина его древесно-стружечных стенок и дверок вселяла опасения, что мебель превратится в мешок опилок при транспортировке. Я ещё раз пожалел, что не умею жить по графику.
Тут друзья мои заторопились, опасаясь, что не успеют и суббота пройдёт так, что потом им будет мучительно больно, и помахавши мне платочками, впрыгнули в автобус. А я вернулся в их квартирку разбираться с шифоньером, или, как говорили в моей далёкой юности особо закоренелые интеллигенты, шифонэром.
Едва лишь я приблизился к этой куче дров с отвёрткой, из неё сразу посыпались опилки, но я был нежен и уговаривал её не капризничать. Главное было собрать каркас до такой степени твёрдости, чтобы он перестал извиваться, как змея, выплёвывая при этом ранее вкрученные шурупы вместе с истлевшими ещё до моего рождения опилками.