Наши мамы и папы нередко вздыхали и куда-то устремляли помолодевший взгляд, ведя нас за руку мимо «летнего». Вспоминали, наверное, как всего каких-то семь, а то и меньше лет назад беззаботно назначали свидания под часами, ходили в этот самый «летний». А потом те, кто похулиганистее, забирались за кинотеатр, где от автомобильной дороги и ограды парка их прятал пригорок с вековыми дубами, и приносили бутылки, которые через считаные минуты отбирали строгие дружинники. А другие ребята, «правильные», — расходились по недавно заасфальтированным улочкам под руку, парами. Девушки звонко цокали модными каблучками и закрывали смущенные лица букетами, с утра закупленными кавалерами на рынке… а наутро в строгих костюмах, со строгими лицами выбегали из деревянных двухэтажных домов и вливались в бескрайнюю толпу народа, наводнявшую дважды в день главную улицу поселка: спешили на завод. Строился новый ЗАГС, ремонтировались роддом и детская поликлиника, словно следуя главным вехам жизни молодых семей городка.
Шло время. Годы видимого спокойствия сменились беспокойными годами. Парк, которому еще недавно позавидовала бы любая столица, приходил в запустение. Рушились школы, больницы, и никому до этого не было дела, — кто обратит внимание на какой-то парк, который полвека назад был обычным лесом, таким же, как леса вокруг городка?
Чудесные чистые аллеи, летом украшенные нежными цветами на газонах (мы, дети, пытались запомнить их названия), осенью — в желтых листьях, за которыми охотились, охая, мамы и бабушки для школьного гербария, ругая нерадивых учеников, умчавшихся на горку, чтобы вернуться с ржавчиной на дефицитных штанах. Красивейшие площадки с резными деревянными сказочными фигурами, огороженные каменными — сказочными же — стенами. Фонтан-дорожка через весь парк, куда убегали пошлепать резиновыми сапожками детсадовские группы. Танцплощадка, где вечерами сходились на танцы ребята, еще не знавшие слова «дискотека», — утром там старички расставляли городки. Стадион, хоккейные площадки, летний открытый бассейн… Все рушилось, ветшало, уходило из поселкового фольклора. Страшной грудой металла стали даже любимые всем районом аттракционы — качели-лодочки, карусели — паучки и лошадки. Сквозь асфальт дорожек, на котором толкалась малышня в очереди за билетами, проросли, разорвав его, молодые деревья. И больше не текла людская река по улицам: завод тоже почти прекратил работу. Все больше эти толпы теперь собирались на автобусных остановках, чтобы ехать в город на заработки, и в очередях магазинов. Исчезла из парка «правильная» молодежь, а за ней, потихоньку, — и «неправильная», которую больше некому было гонять с их бутылками. Им на смену пришли в несчастный парк люди, называвшиеся новым словом «бомжи». И еще одно непривычное слово хоть раз в полгода, да пугало жителей этих краев: «маньяк».
С детьми за ограду парка теперь заходили разве что зимой поутру — и то далеко не шли. Тем более что некому было больше чистить дорожки, и хочешь не хочешь, а парк приходилось до весны обходить стороной.
Тогда в стране начинали проводить выборы и строить церкви. Местный кандидат-в-депутаты (именно так, скороговоркой, появились эти слова) приглядел «летний», лет пятнадцать уже пустующий, под храм. С радостью ему отдали наполовину обрушившееся здание — еле убежал, пока и весь парк не отдали. Уже позвали батюшку, пару раз до того приезжавшего к местным верующим, уже начали реставрировать… И пошел депутат по местным бабушкам с листами подписи собирать: «Вы хотите, чтобы в городке был храм? Тогда выбирайте меня!»
Однако как жестоко ошибся в расчетах наш политик! Бабушки городка, «партийки», заслуженные пенсионерки завода, оказались все как один атеистками. И какими словами они гнали его с лестницы вместе с его листами — лучше не повторять. Обиделся кандидат и, вместо того чтобы пойти в новостройки, к молодым, из города переехавшим и к храму навыкшим, прекратил давать деньги на стройку. Так и осталось непонятное сооружение: арка с иконой и крылечко из нового кирпича и целый «хвост» здания — из замшелого старого, с обваленными стенами и без крыши.
Какими стараниями и трудами искал батюшка с прихожанами денег — наверное, один Бог ведает. Однако смогли хоть часть зала, да оборудовать под службы. Ограду поставили, молиться начали…На пасхальный крестный ход радостно вышли обойти дом Божий. У ограды прихожан встретили наследники тех бабушек-партиек, с бутылками в руках, хохочущие и улюлюкающие. И вдруг несколько из них свалились под ноги молящимся. Они ползли на четвереньках, лаяли, а их товарищи уже не смеялись — вопили от ужаса и пытались унести невменяемых друзей подальше от единственного на весь парк фонаря…
