…В храм приходили разные люди. Кто помолиться, кто полюбопытствовать, кто по дороге из магазина — бабушкам церковным пожаловаться на горькую судьбину. Но чаще приходили те, кого Господь обещал упокоить. Обремененные. Кто чем. Часто приходила пьющая женщина, заходила в храм, молилась, а «законник»-староста гнал ее, «пока не протрезвится». Она была слепа на один глаз. В детстве она играла в школьном спектакле принцессу, и на репетиции «рыцарь» нечаянно повредил ей глаз лыжной палкой, заменявшей шпагу. Так она и помнила всю жизнь, что когда-то была принцессой, и то ли искала в пьяных компаниях тех, кто в ней эту принцессу увидит, то ли еще что… и только в храме могла найти покой. Пьющие вообще часто приходили к храму и сидели на скамейке, не решаясь войти. Слева от царских врат на иконостасе был образ Божией Матери «Неупиваемая Чаша», часто служился молебен. Но они — не решались.
…Потихоньку за парк взялись. Отстроили рядом с ним летнее кафе, быстро прославившееся на всю область, детскую площадку и ресторан. А как потянулись и гости из губернской столицы, и туристы из других городов и весей — начали жители городка восстанавливать и чистить аллеи, газоны, фонтаны, площадки. Нашли старого мастера, что создавал дивные деревянные фигуры, — он вырезал новые, без обид, будто и не помня, что предыдущие — попустительством тех же людей — бомжи давно растащили на дрова.
Снова по парку бродят дети, за ними краем глаза следят, не отрываясь от журналов, молодые мамы. А бабушки закрывают рыже-малиновую «химию» прозрачной косынкой, «с Египту» дочкой привезенной, и в храм идут. Диктовать: «Так. Значится, о здравии: младенца Аполлинарию… ну да, Полина, конечно… Анастасию… а Алена как в крещении будет?… И свечку!»
Смотрит с арки на Аполлинарию с Аленой Спас Нерукотворный, а они, непоседы, уже лезут в пустой фонтан. К дядькам-мастерам, разложившим инструменты на асфальте. Обещают дядьки, что фонтан скоро заработает. Прямо как в их детстве, когда они бегали по его бортикам и нередко, поскользнувшись, падали в теплую воду.
— Поминали-поминали, Поля-Поля-Полинарья, — прогундосил дед Мишка.
Дым от папиросы растворялся в морозном воздухе, тяжело надвисало черное небо.
— А что ж теперь, дядь? — рассмеялась сорокапятилетняя Поля. — Баба Вера светлый человек была, земля ей пухом. Она сама и не хотела племяшкину свадьбу откладывать, все торопила, говорила: «Деточки, не живите в грехе, венчайтесь, хорошие мои». Вот и расписали, вот и обвенчали, вот и гуляем! И схоронили, и по девяти днях племяшков обвенчали, волю ее выполнили! Племяшка-то уж сама с пузом пляшет, куда ж тянуть-то? Идем, дядь, идем веселиться.
— Нехорошо-о-о, — протянул дед Мишка.
— Что тебе нехорошо-то? — вспылила Поля. — Выпил много, вот и нехорошо. Сначала сам ел-пил, теперь нехорошо ему.
И ушла, и хлопнула деревянной дверью избы.
За большим столом гомонила вся большущая родня. В основном слышалась русская речь, но нет-нет да кто-то заговаривал на родном языке их маленького народа. В Полиной юности говорить на нем значило быть «деревенщиной», сейчас же все смелее и свободнее вспоминали земляки родные слова. «Мам, не пой!» — ругалась дочь, когда Поля укачивала внучку под жалобную колыбельную родной деревни. А сейчас, смотри-ка, и дочь и внучка сидят рядом с приехавшими оттуда дядьями-тетками и что-то у них на родном спрашивают.
Одно из почетных мест нынче пустовало. Его всегда занимала тетка Ирина. В их большущем семействе она считалась «ответственной» за обычаи, как прежде ее мать. Ирина была образованной и верующей, грубых суеверий не допускала, говорила — грешно это, Бога прогневит и несчастье принесет. Однако традиции блюла. Ей верили. Возила с собой Псалтирь на церковнославянском и два молитвослова: один с русскими буквами, другой на родном языке.
— Теть Ир, — говорила ей при последней встрече Поля, — да ведь ты знаешь, как заведено было! Несли нашего ребеночка в церковь крестить, а оттуда выносили и говорили: русским стал! У нас креститься — считалось русским стать. Так разве надо на нашем-то еще молитвы читать?
— А как же родной язык именем Христовым не освятить? Что ты? Как могу — так и молюсь.
— А вдруг Бог только русский понимает? — смеялась Поля.
— А ну не кощунствуй, — понижала голос тетка. — Сама в церковь не ходишь, еще и смеешься. Поехали со мной в церковь!
— Не поеду. Далеко до нашего села, у меня хозяйство.
— Да не до села. В монастырь хочу, с Анной поеду, спросить мне надо. В нашей церкви батюшка послушал меня и говорит: нет такой молитвы, которую ты после утреннего правила читаешь. А как же нет? Всю жизнь читали. Всегда благодарили и землю, и воду…
— И царя нашего, это и я помню, мамка шептала у икон, — обрадовалась Поля. — Вот только царя-то давно нет! За кого молимся-то тогда?
— Значит, за президента, — уверенно отвечала тетка Ира.
