Не знаю, смеяться мне или кричать. Хочется сказать, что это он постоянно отмазывается, когда разъезжает по стране и предоставляет все разгребать мне. Итан говорит, что я упрямый и замкнутый. Что я не понимаю, каково это – иметь дело с такой разрушительной болезнью, тогда как он понимает прекрасно, потому что работает в музыкальной индустрии.
Однажды он признался, что лучше помнит то время, когда все было хорошо, и поэтому не так обозлен, как я. Легко говорить, что все понимаешь и не злишься, когда большую часть года находишься на другом конце страны.
– Итан, я не хочу с ним говорить. Ты не понимаешь. Он очень непредсказуемый. Может быть приятным, а может – ужасным, и я это ненавижу.
– Ему дали успокоительное. Сделай это ради мамы, Расс. Она-то ни в чем не виновата.
– Хорошо, – резко отвечаю я. – До встречи. Ты же приедешь?
– Ты правильно поступаешь. Веди машину аккуратнее, братик.
Знакомый страх заставляет меня бежать обратно в домик. Час ранний, вокруг никого, дети еще не проснулись. Ксандер на ночном дежурстве, в коттедже «Бурых медведей» с Майей, и мне не хочется идти к ним объяснять ситуацию.
Наспех приняв душ, закидываю кое-какие вещи в рюкзак и иду к главному корпусу. Мне требуется пять минут, чтобы набраться смелости и постучать в дверь ночного дежурного. Открывает сонная Дженна и видит меня с рюкзаком на плече.
– Прости, что разбудил, – говорю я, потому что не могу найти слов, чтобы объяснить, почему ухожу.
– Не беспокойся на этот счет. Все хорошо? – осторожно интересуется она.
Я вытираю потные ладони о шорты и заставляю себя сосредоточиться.
– Если я кое-что скажу, это останется между нами? Потому что ты моя начальница?
Дженна медленно кивает, затягивая пояс халата, и прислоняется к дверному косяку.
– Я никому не скажу, если нужно. Пока это не угрожает безопасности. Что случилось, Расс?
– Мой папа попал в больницу, и мне нужно домой на день или два. Я отработаю пропущенные смены. Мне правда очень жаль, Дженна. Можно?
– О боже, конечно, можно. Сам доедешь? До дома далеко? Мне так жаль! А что случилось?
Тут до меня доходит, что я был так занят спором с Итаном, что даже не спросил, что с папой. Когда какая-то фигня случается постоянно, вопрос о деталях не является приоритетным. Мне неловко, хотя я могу придумать несколько сценариев, которые впоследствии окажутся близкими к настоящей причине.
– Нет, мои родители живут недалеко от Мейпл-Хиллс. Но я не люблю говорить о семье. Ничего, если это останется между нами? Мне не хочется, чтобы ребята знали о том, что я еду в больницу.
Дженна кивает, и на душе сразу становится лучше.
– Можешь просто сказать им, что у меня возникли срочные личные дела или что-нибудь подобное? Но что со мной все в порядке. Не хочу, чтобы кто-нибудь волновался.
Я не против того, чтобы мои коллеги вожатые знали, что я поехал в Мейпл-Хиллс, но могу придумать множество других объяснений, не касаясь отца.
– Ну конечно. Надеюсь, твоему папе станет лучше. Если тебя не будет больше двух дней, позвонишь мне?
– Конечно, позвоню, но я правда скоро вернусь. Спасибо, Дженна.
У меня замирает сердце в ту секунду, когда на дорожных указателях появляется «Мейпл-Хиллс». Я сворачиваю, не уверенный, что все еще нахожусь в своем теле.
Кофе, купленный на заправке, подгоревший и горький, – полное соответствие тому, что я сейчас чувствую. Игнорирую указатели, ведущие в кампус, и вместо них следую тем, которые направляют в больницу.
Когда впереди показывается здание больницы, меня так и подмывает повернуть назад. Отключить телефон, уехать обратно в «Медовые акры» и притвориться, что ничего не происходит. Хочется сбежать, не вступать в беседы, которые придется вести, избегать людей, с которыми и так стараюсь не разговаривать. Но я не могу. Паркуюсь на кратковременной стоянке, словно мой визит априори будет недолгим, после чего я смогу вернуться к жизни, которую начинаю любить.
Я замечаю маму, сидящую в зоне ожидания для родственников, раньше, чем она меня. Вид у нее более усталый, чем когда я видел ее в последний раз. Когда это было? Четыре месяца назад? Пять? Мешки под глазами потемнели и резко выделяются на фоне бледной кожи, в волосах стало больше седины, лицо еще сильнее осунулось. Она держит обеими руками чашку кофе, глядя вдаль. У меня опять возникает искушение развернуться и уйти.
Ноги несут меня вперед. За долгую поездку я ни разу не задумался над тем, что придется что-то говорить, и вот теперь стою перед мамой, не в силах подобрать слова.
Она тоже молчит. Обняв меня, прячет лицо на моей груди и начинает рыдать.
– Что случилось? – спрашиваю я, стараясь говорить ровным голосом.
– Он пошел купить что-нибудь к ужину, и его сбил пьяный водитель, – отвечает мама, вытирая глаза рукавом.
– Его сбили? Он тоже был пьян?
– Нет! Не был! – восклицает она с таким ужасом, будто это совершенно немыслимое предположение.
Затем подробно описывает, как все произошло, и я понимаю, что, судя по месту аварии, домой он шел с трассы. Поблизости от того перекрестка нет никаких продуктовых магазинов.
