Папа ничего не говорит, когда я сажусь возле кровати. Аппараты, к которым он подключен, ритмично пикают, давая мне знать, что где-то там есть сердце.
Тишина оглушает, наводя на мысли об Авроре и о том, что она не выносит молчания. Она заполнила бы тишину какими-нибудь глупостями и покраснела бы, а я смотрел бы на нее, впитывая каждый луч ее сияния. И зачем я ответил на звонок Итана? Играл бы сейчас в тетербол, или футбол, или еще во что-то. Да во что угодно, лишь бы не быть здесь.
– Не похоже, что у тебя есть что сказать, – хрипло произносит папа.
Выглядит он хреново – в синяках и царапинах, опутанный проводами.
Я много что могу сказать. Выразить все, что когда-либо думал о себе плохого. Рассказать обо всех рисках, на которые не шел, потому что боялся. О всех разговорах, которые обрывал, чтобы люди не увидели меня настоящего. Обо всех отношениях, которые не поддержал, потому что не хотел все запороть и подвести кого-то.
– Ты разбил нашу семью, и я не знаю, как нам это исправить.
Он долго ничего не говорит. Человек, которого я знаю как озлобленного и сердитого, в резком больничном освещении кажется таким маленьким.
– Знаю.
– Очень долго я надеялся, что папа, которого я любил, был где-то здесь, запертый, но здесь. Больше я так не думаю. Ты не тот человек, который учил меня кататься на коньках или ездить на велосипеде. Я не знаю тебя.
– Знаю.
– Я боюсь иметь то, что хочу, боюсь все испортить. Потому что ты заставил меня считать себя неудачником – и я ненавижу тебя за это. Ненавижу за то, что ты одновременно везде и нигде.
– Я понимаю.
– Ты как сорняк. В моей жизни нет ни одного аспекта, куда бы ты не проник и не изгадил. Я даже лето не могу провести спокойно без того, чтобы ты его не испортил. Не хочу с тобой разговаривать. Я больше не читаю твои сообщения, но ты постоянно у меня в голове.
Я говорю торопливо и яростно, но каждое слово выстрадано, и я злюсь на себя, что так долго их сдерживал. С каждым слогом узел в груди ослабевает, а груз, который тяготил меня долгие годы, становится легче.
– Ты заслуживаешь лучшего, сынок.
Он кажется таким слабым в постели, слушая, как я изливаю душу.
– Да, заслуживаю. И мама тоже. Разберись со своим дерьмом.
Я встаю и ухожу, и папа не окликает меня. Мое тело действует на автопилоте, включается мышечная память, чтобы увести меня от него как можно дальше. Пусть Итан говорит, что я зарываю голову в песок, но сейчас я говорил с папой честнее, чем кто-либо за долгие годы. Наша семья разбита, и замазывание трещин никому не поможет.
Я не осознаю, что происходит и где я, пока мой грузовик не останавливается перед домом на Мейпл-авеню. Знакомое место сразу успокаивает, и я решаю немного передохнуть и поразмыслить перед тем, как отправиться в лагерь.
Дверь не заперта, и я открываю ее, никак не ожидая увидеть голую задницу Генри, который жарит кого-то на диване в гостиной.
Передняя дверь открывается, и появляется на сей раз полностью одетый Генри. Я отхожу от грузовика и, избегая смотреть другу в глаза, направляюсь в дом.
Голую задницу соседа я уже видел: это в порядке вещей, когда вы играете в одной хоккейной команде. Раздевалки, общие номера в отелях – так что ничего нового.
Но сейчас ситуация была новой.
– Прости, чувак. – Я падаю в кресло-мешок, а не на диван – никогда больше на него не сяду. – Надо было сообщить тебе заранее. Не думал, что ты здесь. Твоя гостья в порядке? Я ее не видел, если ей так будет легче.
– Зачем извиняться, если ты приехал к себе домой? – Генри берет нам по бутылке воды из холодильника. – Она в порядке, только немного смутилась. Решила сходить в душ, и я нашел для нее увлажняющую маску, чтобы расслабилась. Проведаю ее после того, как ты расскажешь, каким ветром тебя занесло в Мейпл-Хиллс.
– Семейные проблемы. Я только сегодня приехал, потому не написал. Хочу принять душ и потом вернусь в лагерь.
– Тебе нельзя сегодня садиться за руль. Это слишком много для одного дня. Оставайся переночевать, поедешь завтра утром. Не хочешь поделиться семейными проблемами?
Качаю головой, проводя рукой по волосам. Теперь, когда адреналин схлынул, я понимаю, что чертовски устал.
– Ты прав. Поеду завтра. Но ты не обязан меня обхаживать. Я уйду в свою комнату и не буду мешать, только не трахайся в этом кресле, хорошо? Оно мое любимое.
Генри натянуто улыбается и идет к лестнице.
– Если ты думаешь, что в этом доме есть безопасные поверхности, спешу тебя разочаровать. Избавлю тебя от подробных описаний, что делала Лола с Робби, когда он сидел здесь, а я наткнулся на них…
– Я и сам могу догадаться.
– Это был минет.
Наверное, я посижу на полу.
– Фантастика. Слушай, я вымотался. Иду в душ. Может, вздремну. Робби еще в Нью-Йорке?
– Да, вернется на следующей неделе. Постараюсь не шуметь.
– Ты настоящий друг, – смеюсь я.
Генри кивает и поднимается по лестнице, оглянувшись на меня через плечо.
– Ты тоже.
