Здесь, в этих местах, свободы нет и не будет. Технологички на кухнях пережили наше поколение, переживут и поколение наших детей. Я не удивлюсь, если моя дочь, не дай бог, конечно, повторит мой путь. Приедет в места, где была в своем детстве, и привезет туда своих детей. И вспомнит про разносы-подносы, запеканку из макарон и морковки. Будет забирать плюшки-ватрушки и ходить по той же дороге, по которой ходила я, – раздолбанной, с выбоинами, ямами. Так и не отремонтированной. Если за пятьдесят лет не сподобились, так и не соберутся. Потому что дорога – государственная собственность, деньги на ремонт были выделены, ответственного, точнее, уже трех, посадили. Теперь ждут, что будет дальше. А дальше ничего не будет. Ни частные собственники дорогу не отремонтируют, ни государство больше не выделит. А если и выделит, опять разворуют.
Да, уборщицы теперь называются горничными. А какой смысл, если ничего не меняется – как елозили грязной тряпкой посередине комнаты, так и елозят. Могут пошуршать ершиком в унитазе и оставить грязной раковину. Требовать, скандалить? Призывать к сознательности – они же не бесплатно убирают, а за зарплату? Сами ведь постоянно жалуются, что работу сложно найти, так почему не делать ее хорошо? Бесполезно. У них такой опыт скандалов, что никому и не снилось. Жаловаться в администрацию? Тоже бессмысленно. Потому что Анжелка хоть и елозит, зато всегда трезвая и не ворует, не то что предыдущая. Еле скандал замяли, когда та обнесла номер.
Я молча забрала у горничной швабру и ведро. Вылила грязную воду, налила чистую, плеснула средство. Она стояла, онемев от такой наглости. А еще от неожиданности. Я отмыла номер, отдраила раковину и унитаз. Перестелила белье так, как мне надо. Поменяла простынь в застарелых пятнах на другую, взяв из стопки. Намотала тряпку на швабру и протерла верх шкафов, сметя толстый слой пыли.
– Ты чего это? – наконец подала голос Анжелка.
– Ничего. Если еще раз дверью шваркнете во время тихого часа, когда дети спят, убью, – ответила я, возвращая ей ведра и тряпки.
Да, после этого у меня убирали лучше, чем у всех. Анжела про меня всем насплетничала – мол, чокнутая какая-то. Забрала швабру и сама убрала номер. Анжела употребила глагол «отпидорасила», что, в принципе, соответствовало действительности. Мне было наплевать. Зато двери все стали закрывать тихо и убирали наш корпус утром.
Любое человеческое присутствие здесь пугает – оно всегда неожиданно. В месте, где не должно ничего находиться, вдруг обнаруживается сарай с покосившейся и стертой вывеской «Шалаш». А в сарае каждый вечер проходит дискотека. Сарай проглядывает сквозь заросли светомузыкой из прошлого века. На деревянном танцполе скачут малыши. Редкие гуляющие снимают на телефон сквозь решетку забора видео – как аттракцион, достопримечательность, забавность. Кому принадлежит этот «Шалаш» – неизвестно. Как туда попадают – тоже. Ни калитки в сетке забора, ни дырки. Со стороны улицы – непролазный бурьян. А дети скачут. Нарядные. В платьях. Надо же хоть куда-то выгулять. Даром, что ли, везли… Я будто попала в фильм ужасов. Обошла по периметру сетку, надеясь найти хоть какой-то лаз, тропку, известную только местным. Как-то туда эти дети попадают? Не с неба же падают. Но кажется, с неба. Нет поблизости ни пансионата, ни жилого комплекса – ничего. А дети есть, в платьях. Каждый вечер. И светомузыка мигает. Стивен Кинг, одним словом.
Я опять вспомнила ту девочку, Вику, дочь большого северного начальника, отправленную в пионерский лагерь. Помню, как она сама предложила мне надеть на дискотеку ее белую юбку. Это было счастье, да, та юбка. И то, что Вика мне ее сама предложила. Сейчас я не понимаю, зачем ее отправили в тот лагерь. Для чего? Чтобы почувствовала на себе, как живут обычные дети? Или родители просто захотели отправить дочь на море, в лагерь, где есть сверстники? Чтобы ей было весело, чтобы она завела новых друзей. Неужели ее родители, у которых Вика была единственной дочерью, не понимали, что не заведет, не подружится, а будет страдать каждый божий день? Наверное, ее отцу, который получил путевку по первому требованию, обещали, что его дочь будет жить в вип-номере, как сказали бы сейчас, а не с нами в общей палате на двенадцать мест. Но никакого вип-номера, конечно, не имелось. И питание не особенное, что гарантировалось Викиному папе, а самое стандартное: щи со вкусом позавчерашнего борща. Макароны с подливой от оставшихся фаршированных перцев. Вика не могла есть молочную кашу ни в каких видах, ей становилось по-настоящему плохо, до тошноты и рвоты, а на завтрак баба Таня готовила именно кашу. Перловку, пшенку. Перловку повариха любила особенно, запихивая ее и в мясное рагу на ужин, и в виде гарнира на обед. А пшенку смешивала с геркулесом – получалась каша «Дружба». Если каша подгорала, что у бабы Тани случалось каждый божий день, она бабахала в кастрюлю дикое количество сахара. Кашу есть не могли даже злостные сладкоежки. Вкус горелого не уходил.
