И здесь, сейчас, то же самое. У бабы Кати подгорела молочная лапша. Запах стоял на всю столовую. Она точно так же, как ее коллега больше тридцати лет назад, бахнула в лапшу сахар. Вот тогда меня накрыл настоящий ужас – все повторяется. Запах, вкус. Баба Катя не вылила этот чан с молочной лапшой сама, а спокойно смотрела, как отдыхающие относят полные тарелки обратно. И посудомойка равнодушно выливает содержимое в помойный бак. Дети ели хлеб. Родители покупали булочки, оставшиеся с вечера. Накануне они полагались на полдник, еще горячие, только из духовки и бесплатно, а утром – уже за тридцать рублей. Подсохшие и заветренные. Логику искать бесполезно.
Дискотека. Я в Викиной белой юбке. Боюсь присесть, чтобы не испачкать такую красоту. Сама Вика не нарядная, в обычных шортах, тоже стоит в стороне.
В лазарет мы с ней попали вместе, выпив что-то из пластиковой бутылки. Все пили, тайно передавая друг другу бутылку, и ничего. А мы отравились всерьез. Вика впервые в жизни танцевала медленный танец с мальчиком. С Серегой. Или не с Серегой? А потом вдруг потеряла сознание. Я добрела до лазарета самостоятельно и отключилась уже на пороге. Викиному папе, естественно, решили не сообщать. Да и как сообщить? Телеграммой? Звонком из кабинета директора лагеря? Что у его дочери алкогольная интоксикация из-за паленой водки? Чтобы всех сразу на хрен уволили?
С Викой мы подружились сразу же. Когда меня хотели выписать, сочтя относительно здоровой, что было не так, она пригрозила старшей пионервожатой сообщить папе о том, что выписывают больного ребенка, ее подругу. Вика впервые стала жесткой и требовательной, согласно своему статусу. И ей это понравилось. Я помню тот момент, когда она ощутила власть и силу. Когда Старшуха подчинилась, разрешив нам не ездить на пляж и на экскурсии, если не хочется. Ходить в библиотеку, когда потребуется новая книга. Гулять не по расписанию.
Наверное, тогда я поняла, что нужно или иметь папу, которого все боятся, или стать такой, как Викин папа. Или считаться сумасшедшим, как Ленька Поленов, который убегал на дикий пляж и писал пейзажи. Его поначалу искали, потом плюнули – он сам возвращался в лагерь. Показывал в блокноте какую-то размазню. Проще было разрешить, чтобы не получить еще одного пациента в лазарет – Ленька начинал трястись всем телом, требуя, чтобы его немедленно выпустили. Закат. Ему нужен закат. Немедленно. Через пятнадцать минут будет поздно. Надо идти сейчас, и ни секундой позже. Вика тогда объявила, что тоже хочет ходить и смотреть на закаты, и сопровождала Леньку на пленэрах. Я увязывалась следом.
Нам было хорошо на этих пленэрах. Я молча смотрела на закат, Ленька делал наброски в блокноте, Вика читала стихи, которые знала наизусть километрами. Все сложилось. Вика любила поэзию, Ленька любил рисовать, а я любила молчание, но мне нравилось слушать стихи в исполнении Вики. Я не умела запоминать вот так, страницами. Могла пересказать прочитанный роман или повесть. Иногда, под настроение, пересказывала. Вика плакала. Ленька выдавливал на палитру краску и делал оттенки гуще, сочнее.
Тогда действовал принцип – а ну-ка забацай. Учишься в языковой школе, а скажи что-нибудь. Занимаешся музыкой? Тогда сыграй что-нибудь. Не, современное давай. «Модерн токинг». Как не можешь? Моцарта только? На гимнастику ходишь? А сделай сальто? Не можешь? Танцуешь? А ну, покажи.
Как объяснить, что для танца нужны костюм, партнер, музыка. Для любого «забацай» требуются годы тренировок, занятий. Предметы, специальные ковры, оборудование, инструмент и тому подобное. Все профессиональное уничтожалось, принижалось. Не можешь, так и не хвастайся. Я сама, отплясавшая всю детскую жизнь в ансамбле танца, так ни разу и не вышла на сцену в лагере на заключительном концерте. Мне нужен был партнер, который знает кавказские национальные танцы и отличает осетинский от грузинского, а армянский от дагестанского. Другой рисунок, другие движения, взаимодействие с партнером. Платье в пол, чтобы не было видно, как я перебираю ногами, будто плыву, – для осетинских танцев. Или, наоборот, трико, чтобы станцевать грузинскую лезгинку. Мне позволительна сольная партия или я должна оттенять партнера? Это не просто важно – на этом строится весь танец. Если делать номер, то настоящий. Именно тогда я решила, что никогда ничего не буду делать на «забацай».
– Мам, а это кто? – спросила меня дочь, увидев отряд. Раньше сказали бы «пионеров». Сейчас даже не знаю, как они называются. Лагерные дети? Отдыхающие? Впереди шел мальчик, который вяло держал флаг. Дети топали по лужам. Я знала, что эти шлепки грязи останутся до конца смены. Никто не соберет одежду для стирки, как обещали. Хорошо, если ноги разрешат вымыть. И спать дети будут до конца смены в песке. Белье положено менять раз в неделю. А сколько до этого на простыне окажется раздавленных комаров и мух, следов крови от разбитых коленок – никого не волнует.
