– Какая вы приятная, – сказала Людмила, решив сделать комплимент, – раскройте секрет.
– Три бутылки рома из Москвы привезла. Но точно не хватит. Придется с винчиком чередовать, – ответила Ирина.
Вот так всегда – стоит поверить в то, что люди могут быть приятными сами по себе, по натуре, без особых причин, а оказывается…
Кристинка опять в слезах и соплях ходит. Ей, конечно, очень идет – губы припухлые, глаза влажные, румянец. Работает как часы: все показывает, цокая на своих каблучищах. Шорты становятся все короче, хотя куда уж… Но проблемы вдруг стала решать – сама и сейфы перенастраивает в номерах, и кондиционеры. Горничных гоняет жестко. Те убирают так, как в собственном доме никогда не драили.
– Кристинка, что ты с ними такое сделала, чего я не смогла? – хвалила помощницу Людмила.
– Обещала уволить на хрен. Я же любовница директора, а не абы кто, – пожала плечами Кристинка.
– Аргумент, – с уважением и восхищением признала Людмила. Ей бы в голову не пришло вот так напрямую использовать свое положение.
– Я ребенка хочу, – вдруг разрыдалась Кристинка.
– С чего вдруг? – ахнула от неожиданности Людмила. Никто из любовниц Анатольича не собирался от него рожать. Кристинка рассказала, что случайно стала свидетелем разговора. Шли дети, из тех, что спортсмены, и поздоровались с семейной парой.
– Здравствуйте, родители Родиона.
– Здравствуйте, дети, – ответили муж с женой. – Но мы не родители Родиона.
– А вы чьи? – уточнили вежливо дети, чтобы в следующий раз не перепутать.
– Мы ничьи. У нас вообще детей нет, – сказала женщина.
– Она это так сказала, что у меня сердце остановилось. Хочу ребенка. Прямо сейчас, – рыдала Кристинка. Людмила металась в поисках валокордина.
– Будут у тебя дети. Обязательно будут. Куда они денутся?
– У вас же нет! И у Толика нет! У дяди Паши тоже нет. Значит, и у меня не будет! – Кристинка продолжала рыдать.
– Подожди, у бабы Кати сын есть. – Людмила нашла валокордин, но куда-то запропастились все чашки.
– Ну и что? Его тоже считай что нет. Место тут проклятое. Не хочу здесь оставаться. Уволюсь. Ищите мне замену. Уеду от вас.
– В Москву? – спросила Людмила, потому что любовницы Анатольича отправлялись обычно в Москву и поступали в Кулек – Институт культуры. Проторенная дорожка. У Анатольича там имелись связи – одноклассник то ли в деканы выбился, то ли аж в проректоры.
– Почему в Москву? В Симферополь. Или в Краснодар. Не знаю. Лишь бы не здесь.
– Утро вечера мудренее. Захочешь, уедешь и в Москву, и в Краснодар. – Людмила напоила Кристинку успокоительным и гладила ее по голове, как дочку, которой у нее никогда не было. Могла бы быть, от Анатольича, но испугалась, не родила. Жалела? Нет, не особо. Тоже мечтала вырваться, уехать. Обещала себе, что сезон доработает и уедет куда глаза глядят.
Уехала. На соседнюю улицу, перебравшись после смерти матери, разменяв две квартирки на одну. Та же аллея, но с другой стороны. Без магазина под окнами, в новый дом. Какой новый? Тоже из прошлого века. Зато две комнаты, а не одна. Ремонт не как у всех, а красивый. До Кристинки у Анатольича была Настя. Талантливая девка. Она и пансионат этот, считай, спроектировала. Нарисовала на здоровенном ватманском листе, где какие корпуса должны стоять, придумала, как все оформить. Художественную школу окончила, потом училище, в институт поступила. Мечтала стать архитектором. Нервная была, правда. То в слезах, то хохочет. Анатольич ее побаивался и берег. Все ее идеи в жизнь воплощал. До сих пор вспоминает с благодарностью. Настя будто свое время опередила. Еще тогда придумала, что каждый номер должен быть уникальным. Нельзя, чтобы у всех одинаковые. Кому-то одно нужно, кому-то другого хочется. Так и получилось, что в новых корпусах все было сделано по Настиным эскизам – Анатольич так решил. В ее память. Один номер – «Африка», другой – «Европа», третий – «Азия».
Когда Настя срывалась, Людмила ее уводила к себе. Девушка ей кухню расписала цветами немыслимыми, стену в спальне. Ей было все равно, что расписывать. Ночами сидела, пока Людмила кисточку не отбирала и не заставляла поесть и поспать. Настя умела сделать из ничего шедевр. Расколачивала старую плитку, как-то совмещала осколки, и получался узор. Покупала дешевую мозаику, стекляшки и так выкладывала, что дух захватывало. После ее смерти Людмила ничего не трогала. Даже Настины кисти и краски, давно ссохшиеся, хранила. Никого в дом не приводила. Ее квартира была шедевром, созданным талантливым художником.
Настя умерла в шесть утра. Пришла на пляж поплавать – она любила утром, пока нет ни людей, ни медуз. Нашел ее дядя Паша, пришедший открывать свою каморку. Настя прилегла на лежак под навесом, укрылась полотенцем. Дядя Паша решил не будить – пусть поспит. Утром в эти часы самый сладкий сон. А когда стал тормошить спустя два часа – отдыхающие требовали лежаки, – Настя уже была мертва. Врач сказал – инфаркт. Да, и в молодом возрасте случается.
