Анатольич тогда ушел в беспросветный запой. Себя считал виноватым – не увидел, недоглядел, не сберег. А дядя Паша, напротив, и похороны организовал, и про кладбище договорился. У Насти, как выяснилось, никого из родни и не было. Родители умерли, ее бабка воспитывала. Да и она умерла лет пять назад. Никто не знал. Настя не рассказывала. Никому. Даже Анатольичу. Ее он любил по-настоящему. Ценил, гордился, восхищался. Смерть Насти сильно его подкосила. Долго один был, пока Кристинка не попалась. Тот же типаж: ноги, брюнетка, непредсказуемая. То ли дура, то ли гениальная.
Анатольич после смерти Насти начал большую стройку. Что ему только ни говорили, как ни убеждали отказаться от этой идеи. Он уперся – показывал Настины рисунки, чертежи, эскизы и требовал построить именно так. Прорабы твердили – нельзя, неправильно, – но Анатольич никого не слушал. И выстроил современный пансионат, не похожий ни на какой другой в окрестностях. Настя оказалась права во всем – и в расположении бассейна, и в том, где надо оборудовать детскую площадку: отдельно, не рядом со спортплощадкой для взрослых. Расписала, в каком номере какую плитку выкладывать, какие картины вешать. Где стол расположить, где двухярусные кровати. И именно эти изменения спасли пансионат. Люди приезжали, увидев картинки в интернете, некоторые даже возвращались, убедившись, что все честно. Заказывали определенные номера. Но Настины идеи требовали развития, а Анатольич сдулся. Исчерпал себя. Больше ничего не хотел. Поэтому, например, интернет ловился только в курилке рядом со старым зданием и помещением администрации, а до новых корпусов не добивал. Надо было установить роутеры, но Анатольичу было наплевать.
Настя нарисовала расположение беседок – для мастер-классов, для творчества. Отдельно – бар и беседку для посиделок. Но вскоре все смешалось. В детских беседках гуляли взрослые, отмечая приезд и отъезд. Творческие мастер-классы сначала сместились в одну беседку, а потом и вовсе закончились. Зато остались детские вечерние дискотеки под современную музыку. Дети бесились и пели не «От улыбки станет всем светлей», а что-то плохо произносимое. У тех, кому не нравилось творчество представителей современного шоу-бизнеса, оставался один выход – закрыть окна и включить кондиционер. Многие Настины задумки так и не были реализованы, многие реализовывались уже кое-как.
Я плохо переношу громкие звуки, и потому по вечерам не спасали даже беруши и наушники. Несмотря на морской воздух, меня мучила бессонница. Ни вечерние пробежки, точнее, быстрая ходьба, ни режим дня – ложиться не позже одиннадцати, – не помогали. В два часа ночи я просыпалась и начинала разглядывать потолок. К пяти получалось задремать. В шесть наступало время завтрака комаров, которые плевать хотели на фумитоксы всех видов и запахов.
Чтобы продышаться, прогнать морок, я выходила на общий балкон с чашкой кофе. Там же сталкивалась с молодой женщиной. Я знала, что у нее четырехлетняя дочь-егоза, совершенно очаровательная. Малышка не умела спокойно ходить, только бегала, скакала на одной ножке, без конца пела песни, тараторила стихи. Молодая мать улыбалась уже совсем вяло. Называла ласково дочь «пауэрбэнком». Мол, мобильная зарядка, даже розетка не нужна.
– Не спится? – спросила я ее однажды.
– Да, часы мешают. Очень громко тикают. Просто проклятие какое-то, – пожаловалась женщина. – Нет, они не тикают, а стучат. У моей бабушки были часы с боем, так и они, кажется, тише били.
– Так вытащите из часов батарейку, – посоветовала я.
Женщина посмотрела на меня так, будто я открыла ей тайну вселенной.
– Так просто… почему я не догадалась…
На следующий день в шесть утра она опять стояла на балконе.
– Вы не смогли батарейки вытащить? – удивилась я.
– Вытащила. Но все равно спать не могу. Они на меня смотрят, – призналась женщина, чуть не плача.
– Кто? – не поняла я.
– Они. Пойдемте, покажу, – она открыла дверь своего номера. – Не бойтесь, Ксюша не проснется, хоть из пушки стреляй.
Да, наверное, мне повезло больше. Точнее, просто повезло, что все совпало. Я жила в номере, оформленном в португальском стиле. Узорная наборная плитка, которую я сама очень люблю. Постеры с изображением знаменитого желтого трамвая. Виды Лиссабона. Мой номер был первым из оформленных по Настиным эскизам. Номер женщины – она представилась Натальей – из последних. Его оформляли, когда у Анатольича, как он сам говорил, остался «пустой бак» – ни души, ни сердца, ни эмоций.
Напротив большой кровати висели африканские маски. Сразу три. А над кроватью на стене – шкура. Конечно, не настоящая, как и маски. Дешевая стилизация. Еще одна шкура лежала на полу.
