– Не могу здесь. Совсем не могу. Шкуры эти страшные. Маски. Они на меня смотрят. Позвонила маме пожаловаться, поговорить, а она мне про вуду начала рассказывать. – Наталья заплакала, не сдержавшись. – Простите, обычно я нормальная, а здесь совсем с катушек слетела. Еще бессонница эта. И работать не могу. Интернет не ловит, а в курилке не хочу сидеть. Ксюша днем спать отказывается, а я с ног валюсь. Ей хочется играть, с моря увести не могу, все через преодоление.
– Возраст такой.
– Да, я понимаю.
– Ладно, давайте мы вот так сделаем.
Я полезла на табуретку и сняла маски со стены.
– Ой, а разве можно? – перепугалась Наталья.
– Почему нельзя? Мы ничего не ломаем, просто аккуратно снимаем и убираем вот сюда, в ящик.
Я скатала лежащую на полу шкуру и засунула ее под кровать.
– У вас есть парео?
– Есть.
Парео пригодилось, чтобы накрыть шкуру на стене.
– А если горничная начнет возмущаться? – Наталья все еще была напугана.
– Тогда отправляйте ее ко мне. Скажите, что это я сделала.
Горничная, Иннесса, через два эн и два эс, как значилось на бейдже, появилась на пороге моего номера часа через два. Из-за ее спины выглядывала Наталья.
– Простите, – прошептала она мне.
– Что вы тут устроили? Что вы себе позволяете? – Иннесса была настроена на полномасштабный скандал. – Будете штраф платить за порчу. Мне потом скакать и назад все вешать?
– Нет, не вам, я все верну назад. Вы же ориентируетесь на клиентов, правильно? А клиент страдает. Очень. Спать не может. Так давайте сделаем так, чтобы оставшиеся несколько дней пребывания в вашем отеле стали для этой милой женщины отдыхом, а не испытанием, – ответила я.
– Чё? – Горничная слегка опешила.
Дальше я поступила так, как научила меня жизнь. К сожалению. Говорить и убеждать в подобных ситуациях – бессмысленная трата нервов и времени. Тем более переспорить Иннессу в скандальной склоке шансов не было.
Я пошла в номер Натальи. На глазах у горничной достала шкуру и тряхнула перед ее носом. Из шкуры вылетело здоровенное облако пыли. Достала маски из ящика и провела пальцем – палец стал черным от грязи.
– Будем продолжать скандалить? – спросила я Иннессу.
– У нас не положено, – буркнула горничная.
– А гулянки устраивать до пяти утра у вас положено? В правилах написано соблюдать тишину после одиннадцати вечера.
Я залезла на шкаф и провела рукой. Со шкафа на пол слетели засохшие огрызки яблок, фантики, мертвые мухи. Наталья ахнула. Я рванула кровать от стены, отодвинула – пыль лежала не просто слоем, а многоярусным тортом.
– Мне продолжать? – рявкнула я.
Горничная развернулась и выбежала из номера.
Удивительно было другое. Наталья расплакалась.
– Не надо было так. Я бы потерпела. Ничего ведь страшного. У других и похуже условия. Это я так, от нервов, от недосыпа. Теперь только хуже будет. У меня вообще убирать не станут, – твердила она.
Я не смогла ответить. Хотя точно знала, что убирать станут лучше. Отдрают до последнего угла. Но откуда у этой молодой женщины такой страх? Сколько поколений должно смениться, чтобы этот страх исчез? А также бытовое хамство, когда работа делается из одолжения, а не потому, что это оплачиваемый труд? Почему нужно терпеть грязь и бояться потребовать навести порядок – это не каприз, не потому что вдруг захотелось лебедей из полотенец и розовых лепестков, а ради минимальных комфорта и чистоты?
Наталья со мной больше не разговаривала. Кивала при случайной встрече, но не задерживалась даже для вежливого мимолетного общения. Как-то я проходила мимо их номера и случайно заметила – она вернула на место маски и шкуру. И, скорее всего, вставила батарейки в часы. Испугалась. Нет, не Иннессы с двумя эн и двумя эс. А собственного права менять условия жизни под себя. Это право никак не нарушало чужих границ, никому не мешало. «Не положено» оказалось сильнее остальных чувств.
Когда малышка Ксюша вышла на балкон, накинув на плечи шкуру, как плащ, и сообщила всем, что она королева, я хохотала. Наталья бежала за дочкой, уговаривая вернуть шкуру на пол.
– Нет, еще не все знают, что я королева. – Ксюша пошла выгуливать мантию по всей территории пансионата.
Мне исполнилось сорок пять. Не то чтобы я страдала. Пришла в салон закрасить седину.
– Ну все, я ягодка, – призналась мастеру Оле.
– А я мороженка! – ответила она.
– В каком смысле? – не поняла я.
– Мне сорок восемь исполнилось. Как мороженое по сорок восемь копеек!
И это замечание стоило всех убеждений в том, что я не выгляжу на свой возраст, что сорок пять это новые тридцать пять… Сейчас я ягодка, а потом стану мороженкой.
