Неожиданный визит судебных приставов, надо признать, самым благоприятным образом отразился на жизни пансионата. Пусть и ненадолго. Еще несколько дней повариха баба Катя варила приличные щи-борщи и лично засолила свежие огурцы, а не как обычно – те самые, которые не просто «устали» и «помялись», но и начали откровенно подгнивать. От пережитого стресса она даже достала из глубин морозильной камеры крабовые палочки, вписав в меню «крабовый салат». Впрочем, пока резала, съела половину прямо из упаковки. От нервов, конечно, а не по злому умыслу. Так что недостаток крабов пришлось прикрывать, как обычно, старой колбасной нарезкой, горошком, кукурузой и майонезом. Отдыхающие салат не оценили и возвращали на мойку нетронутым.
– Вкусно же, – обиделась баба Катя, доедая остатки прямо из тазика и жалея, что потратила неприкосновенный запас.
Уже через час на раздачу пришлось отправляться самой Людмиле, потому что у бабы Кати так скрутило живот, что мама дорогая.
– Продристалась, – сообщила она слабым голосом, признав, что салат попахивает.
– Ты сколько эти палочки хранила? С какого года? – возмущалась Людмила.
– Так они же в морозилке, что с ними станет-то? – пыталась оправдаться баба Катя. – И не пахли они. Нормальные были. Только сейчас завоняли.
– Еще раз просрочку сунешь куда, сообщу Анатольичу, – пригрозила Людмила.
– А то, можно подумать, он здесь столовается! Ни разу не зашел, – опять обиделась баба Катя. – Хоть бы раз тарелку супа пришел съел для проверки. Ему на кухню наплевать. Ты тоже мою стряпню не ешь. Кристинка вечно на диете. А мне обидно. Может, я страдаю без контроля. Как горничных, так ты гоняешь, а хоть бы раз ложку в кастрюлю сунула. У меня ж и глаз уже замылен, и вкусы не те. Пересолю и не чувствую. Никто не подскажет. Всем на меня наплевать. Анатольич хоть бы отчитал за что, я и такому вниманию рада.
Обида бабы Кати была старая. Она по молодости была влюблена в Анатольича и переживала его роман с Людмилой, проливая горькие слезы. А то, что Анатольич в сторону Катюхи, как он ее тогда называл, даже ни разу не посмотрел, не имело никакого значения. Ведь это она его любила, платонически и безответно. Потому и осталась в пансионате после матери, чтобы хотя бы рядом. Первое время ждала каждый день – что придет, попробует ее стряпню, оценит и, может, через еду влюбится. Она ж очень прилично готовила. Техникум кулинарный с красным дипломом окончила, потом еще специально на кондитера училась. И вот к чему скатилась – к протухшим рыбным палочкам. Если бы Анатольич слово доброе ей сказал, она бы каждый день шедевры готовила. Но правильно говорят: кухня – это любовь. А любовь в сердце бабы Кати давно погасла. Она с тоской смотрела на женщин, своих ровесниц, и не понимала, почему им еще все можно, а у нее уже все кончено. Салаты со старой колбасой отражали ее нутро – давно засохшее, никому не нужное. Только на мойку отнести, не пробуя.
– Ему не наплевать! – рявкнула Людмила. – Уж не думала, что и тебя еще контролировать придется. Ты же вроде своя, родная. Зачем так нас всех подставлять? Сейчас и так тяжело. Я же держусь как-то, и ты давай соберись. На вечер ватрушки сделай. И творог нормальный возьми, а не скисший.
– Так позавчера ватрушки были, – пожала плечами баба Катя.
– Правильно, и их все съели. Сколько раз тебе говорить: люди не свиньи! – Людмила уже сорвалась на крик.
– А то кто ж? Свиньи и есть. Жрут, срут и пьют. Потом выноси за ними, выгребай, – пожала плечами баба Катя.
Людмила не стала спорить. А с чем спорить-то? Права повариха – иные нажрутся, засрут номера по самый потолок. А если компания гуляет, так и вовсе туши свет – пока отмоешь беседку, руки отвалятся. Точно, свиньи. Хоть бы бутылки до мусорки донесли. Так нет же. И корки арбузные по столу разбросаны. Пчелы уже налетели.
– Катюх, ну я тебя прошу. Анатольич сейчас весь на нервах. Или ты хочешь, чтобы он и тебя какой-нибудь Кристинкой заменил? Меня-то заменил, не ойкнул. Наймет новенькую, городскую, которая начнет художественно соус по тарелке размазывать. Тебе это надо? Давай просто спокойно работать. Вечером – ватрушки. А завтра на обед сделай свое жаркое. Ну то, которое я люблю. И просто овощи порежь. Не смешивай. Уху свари. Я попрошу дядю Пашу, чтобы рыбы тебе привез. У тебя ж уха – умереть не встать. Никто такую не варит. Сто лет ее не ела.
– Правда никто? Ты никогда не говорила, что мое жаркое любишь.
– Катюх, ну, конечно, правда. Давай. И я тебе обещаю, лично налью Анатольичу твою уху и жаркое положу. Пока не съест, буду над ним стоять. Давай. Нам с тобой только и остается, что выживать.
Баба Катя кивнула. И ватрушки, и уха, и жаркое действительно были потрясающими. Будто другой человек к плите вставал.
